Последнее дело майора Чистова - Евгений Германович Водолазкин

Евгений Водолазкин

Последнее дело майора Чистова

Часть первая На Бармалеевой

Если быть предельно точным, то всё началось в конце мая, когда майор Чистов занимался лечением зубов. Ему нравилось лечить зубы в мае. Занятие само по себе, конечно, малоприятное, но на фоне пробуждающейся природы – а в Петербурге она в мае только пробуждается – делать это как-то легче.

Вылечив больные зубы, вместе со счетом за лечение майор получил их рентгенограмму. Изображение было контрастным, четким, но несколько необычным. Картинка представляла не только челюсти, но и в целом череп майора. Надо думать, что машина, делавшая снимок, старалась смотреть на вещи широко.

Первым желанием Чистова было бросить свой череп в корзину, но в последний момент ему стало жаль выбрасывать такой артефакт. Майор взял снимок на службу и повесил его над столом. Отвечая на вопрос, чей это череп, он становился рядом с изображением и отвечал вопросом на вопрос: «Разве не похож?». Чтобы сделать ему приятное, собеседники цокали языком – мол, да, конечно, похож. Мол, как они сразу не заметили портретного сходства? Те же черты, то же задумчивое выражение и та же грустинка в… Нет, не в глазах, потому что глаз – не было. Просто – грустинка.

Такое подробное объяснение даю только потому, что мой литературный наставник Филипп Семенович Прохлада – человек старой школы, любит портреты и пейзажи. Ну вот, можно считать, что портрет майора, пусть краткий и предварительный, я дал. Я сказал Филиппу Семеновичу, что есть у меня и план описания пейзажа: он будет помещен чуть позже, когда речь пойдет о Серафимовском кладбище.

Прохлада поворчал немного (и портрет, и пейзаж показались ему мрачноватыми), но в целом остался доволен. И вот что примечательно: с тех пор, как майор повесил рентгенограмму над столом, он приобрел свойство снимавшей его машины и время от времени видел окружающих в облике скелетов, не говоря уже об умерших, которые являлись ему чаще всего именно в таком виде. И еще. У майора появилась странная привычка: задумавшись, он ощупывал свой череп. Сантиметр за сантиметром исследовал кости глазниц, ушных отверстий и скул. Это помогало ему сосредоточиться.

Вот так простая рентгенограмма черепа способна изменить человека, сделать его глубже, сосредоточенней. Какое-то необычное умонастроение отмечалось у Чистова с детства, но в полной мере интерес к метафизике проявился у него в эти майские дни. Здесь можно вспомнить его прогулки по кладбищам, во время которых он, по его словам, скорбел о превращении живых людей в мертвых и, напротив, радовался грядущему превращению мертвых в живых.

Он размышлял о том, что граница между теми и другими пролегает именно здесь, и что пока она проходима лишь в одну сторону. Вместе с тем, для вечности не существуетпока, так что положение может измениться в любой момент. Наконец, он стал думать о душе, чью рентгенограмму он, увы, не мог повесить в кабинете. Она, как известно, нематериальна.

Вскоре в Петербурге прогремело так называемое «Дело близнецов». Речь шла о гибели известного нейрофизиолога, занимавшегося проблемами искусственного интеллекта (ИИ). Большой общественный интерес к делу объяснялся просто: в круг подозреваемых впервые в истории попал робот. Звали его Иван Иваныч, что также соотносилось с двумя волшебными буквами «И».

Автор этих строк, Егор Ведерников, был тогда молодым лейтенантом и ведущей роли в расследовании не играл. Он и сейчас молод, но уже не лейтенант. Если позволите – старший лейтенант. Говорю это не хвастовства ради, а фактической точности для. Лейтенант выезжал на задержания и выполнял самые разные поручения майора Чистова, руководившего следствием.

Думаю, всем, кто знал майора, было известно, что сотрудничество с ним – занятие не из простых. Взяв дело в свои руки, никаких других рук он уже не допускал. Очень, добавлю в скобках, был самостоятельный майор. Оттого, нужно думать, так и остался майором.

Итак, занятием молодого лейтенанта (меня, если что) была расшифровка диктофонных записей допросов, ну и вообще работа с бумагами, которой майор Чистов, прямо скажем, гнушался. В то время как ваш покорный слуга эту работу любил.

И будет любить.

И этого не стесняется.

Он является автором не только этих строк: им написаны многие официальные тексты нашего коллектива, не говоря уже о поздравлениях и капустниках. И, верите ли, всюду – включая протоколы допросов – молодой сотрудник (речь опять-таки обо мне) находил возможность как-то украсить текст. Может быть, даже раскрасить, сделать его из черно-белого цветным. Несколько менее сухим, понимаете?

Язык протоколов – не побоюсь этого слова – безлик. Можно даже подумать, что один и тот же следователь всякий раз допрашивает одного и того же подозреваемого. Смелее, ребята, не устаю говорить я своим коллегам. Грамотно ведущий протокол идет по тропе Шекспира, Островского, Чехова. Да того же Ионеско – почему нет…

Кто же, как не я, мог взяться за книгу об этом удивительном деле? Обстоятельства его столь непросты, что уже одно это выводит его за все и всяческие рамки. Ведь обычные наши расследования мало напоминают Холмса-Пуаро-Мегрэ с их тонким психологизмом. Причинно-следственные связи у нас весьма скудны и в основном охватываются выражениями вроде «в результате распития спиртных напитков», «на почве неприязненных отношений» или даже отдельными словами – такими, скажем, как «ножевое», «огнестрел» и т. п.

В деле же о близнецах эти связи настолько сложны, что в сравнении с ними схема полетов «Аэрофлота» может показаться детским рисунком. Эта цветущая сложность, словно магнитом, притягивала новые связи, и всё это сплеталось в тугой узел, который нам и предстояло развязать. Подчеркиваю: не разрубить – развязать.

При этом время не стояло на месте: старые сведения перекрывались новыми, а новые, как водится, – старыми. Реальность шла рука об руку с мифом, то и дело высвечивались незнакомые населенные пункты и лица. В газетных репортажах возник и исчез город Торжок, потом приезжал человек излиги стеклодувов, располагающий якобы важной для следствия информацией. Был в смокинге, при бабочке и держался, ну, прямо как Гусь-Хрустальный. Появление стеклодува оказалось чистым надувательством: никакой информации у него не было, просто он любил общаться с полицией. Иными словами, масса вещей и событий крутилась вокруг следствия, как космический мусор вокруг космического же корабля. Разве это само по себе не повод написать книгу, которая отделила бы зёрна от плевел, и покончить наконец с пространственно-временной неразберихой?

Мой ответ: да, повод.

В