невесты, потому что у тебя их было три. Когда она поняла, что не может иметь детей, и Адам ее бросил, для нее все пошло прахом. И она захотела получить уже готовую семью. Я не сумасшедший, Линда.

Слова Джима обретают смысл, и, хотя я злюсь на себя за то, что раньше этого не видела, мне хочется поскорее обдумать все это в одиночестве. Но сейчас я зря, конечно, злюсь на Джима за то, что он не сказал мне раньше. Гейл и Джим. Мне такое даже в голову не приходило. Какой я была дурой. Сначала Маркус, теперь Гейл.

– Слава богу, у меня есть ты, Джим. Что я могу еще сказать. Ты единственный, кому я могу верить.

– Ты всегда можешь на меня положиться, Линда. Ты же знаешь. – Джим встает, и я тут же вспоминаю, как неуютно он себя чувствует, когда дело идет к слезам. Я больше не считаю это самым большим недостатком в мире, потому что Джим может предложить гораздо больше, но, когда мы были моложе, меня это раздражало. Порой я чувствовала себя одинокой в нашем браке, особенно когда страдала, и он не мог поддержать меня так, как мне было нужно.

Но я уже не девочка и способна стоять на своих ногах. Я провожаю Джима на работу, делая вид, что у меня все хорошо, а потом погружаюсь в разрушительные мысли и выплакиваю глаза насквозь. Оказывается, я не вижу дальше собственного носа. Сначала ложь о том, что у Джима появилась подружка, чтобы я не совалась к бывшему мужу, теперь это! Чертова Гейл. Чувство предательства охватывает меня целиком, особенно после вчерашнего, когда я призналась ей в своих самых темных страхах о том, что я могла толкнуть Маркуса в воду. Или могла ей признаться. Но я ничего не помню, ведь она меня напоила нарочно, дабы разузнать про Джима и мою семью.

Бродя по комнате, я складываю пижаму Джима и тут понимаю, что я этого так не оставлю.

Глава 29

Джим не знает, что я взяла его фургон, но я подумала, что то, о чем он не имеет понятия, не причинит ему неудобств. Я не водила уже несколько лет, и мне попросту страшно. Но дороги свободны и наконец-то закончился дождь, так что сегодня боги оказались на моей стороне. Запарковавшись – скорее, вписавшись колесами в бордюр, – я смотрю на парковку у паба, где обычно оставляет свою машину Гейл, и, струсив, мечтаю о том, чтобы ее здесь не оказалось, но вот она, видная за версту ярко-красная спортивная машина, олицетворение одинокой, сексуально насыщенной жизни Гейл.

Сволочь, шлюха и лгунья, рычу я. Я выбираюсь из фургона, не забыв запереть его и положить ключи в карман куртки. Джим убьет меня, если с машиной что-то случится. Закутавшись в куртку поплотнее, поскольку у реки еще холоднее, чем в городе, я кладу руки в перчатках в карманы и едва борюсь с желанием проехаться ключами по начищенной боковине машины Гейл.

До лодки Гейл всего пара минут пути; я иду по шаткому настилу пирса и тешу себя мыслью о том, как сброшу подругу в грязную воду. «Великосветская дама», господи помилуй. Кого она пытается одурачить?

– Гейл! Ты тут? – Я стучу в деревянную дверь, расписанную разноцветными духовными символами, смысла которых я не понимаю, да и не хочу. И тут же зову ее снова. – Открывай! Я знаю, что ты здесь.

– Господи Иисусе. – Дверь распахивается, и заспанная, встрепанная Гейл, в своей ничего не скрывающей шелковой пижаме, о которой я ничего хорошего не думаю, появляется на пороге. Потаскуха.

– Твою мать. Который час? – Гейл непринужденно потягивается, оголяя лифчик с глубоким вырезом и намазанную автозагаром ложбинку между грудей, словно нет ничего необычного в том, что я заявилась к ней в девять утра. – Что случилось? – мямлит она, будто у нее похмелье, но это бы меня не удивило. Она все делает с размахом. Это же Гейл.

Не дожидаясь приглашения, я протискиваюсь мимо нее, и мне плевать, что я могу побеспокоить ее очередного любовника на одну ночь. Уже внутри я встаю в позу и жду, когда она наконец закроет дверь. К счастью, здесь нет никаких следов посторонних мужчин.

– Что с тобой? – спрашивает она, прикуривая. – Что тебя выбесило?

– Джим мне все рассказал, – не в силах сдержаться, выплевываю я. – Ты за ним бегала с тех пор, как я от него ушла.

– Это Джим так сказал? – ухмыляется Гейл и поворачивается ко мне спиной, чтобы поставить чайник. А мне хочется схватить ее за ее сухие волосья и как следует дернуть.

– Ну! – проорала я, забрызгав слюной одну из ее уродливых подушечек с мордой мопса. Они никогда мне не нравились, но я молчала ради Гейл. Это глупо, и мне хочется ей высказать, но я решаю быть выше этого.

– Ну что? – Затянувшись, Гейл бросает по пакетику в каждую чашку. Если она думает, что я останусь на чаепитие, то она сбрендила.

– Ты была моей подругой, Гейл. Я тебе доверяла.

– Конечно, я твоя подруга, так что не делай из мухи слона. Джим был тебе не нужен, так почему бы и нет?

– Почему нет? – воплю я, еще более разгневанная, чем прежде. – Ты говоришь о моей семье, Гейл. Моей. Ты не имеешь права играть с ними в такие игры. Лгать о том, что у Джима появилась девушка, чтобы я не лезла к нему, – это одно, но клеиться к нему…

– Не думала, что Джим стукач, – морщится Гейл, но я уверена, что под гримасой на ее когда-то красивом, а теперь помятом лице прячется улыбка.

– Значит, ты не отрицаешь. Все, что я сказала. – Не могу поверить, как спокойно она говорит. Словно не сделала ничего плохого.

– Слушай, – вздыхает она. – Ты должна знать, что это Джим ко мне приходил, а не наоборот.

– Ты лжешь.

– Сознаюсь, я солгала насчет его девушки, но я сделала это ради тебя. Я знала, что ты в итоге притащишься к нему, и, давай посмотрим правде в глаза, он никогда не делал тебя счастливой. Но я знала, что ты не удержишься. Ты никогда не могла быть одна, разве не так, Линда?

– Это нечестно. Как ты можешь говорить такое после всего, через что я прошла?

– После всего, через что ты прошла? Не смеши. Все твои несчастья – твоих же рук дело, а что насчет меня, Линда? – Гейл встает лицом к лицу со мной, словно хочет меня ударить. И, если