пользу, помогло вытравить из памяти стыд, о котором вы только что говорили?

– Нет, он остался при мне. Он похож на осколок стекла, терзающий тебе внутренности.

– Ну так извлеките его наконец! Пусть люди узнают, каким чудовищем был ваш отец.

– Извлечь его можно будет только после моей смерти. И я думала о смерти, когда события стали развиваться вовсе не так, как было запланировано, но мне не хватило смелости.

– Вы виноваты, Элиса. Вы убили этого бедолагу Абелардо Киньонеса, убили несчастную девушку Джульетту Лопес, которой вроде бы удалось начать жизнь заново. И теперь вы не должны скрывать свои мотивы.

Элиса как-то неожиданно успокоилась и спросила с иронией:

– А в убийстве отца я разве не виновата?

– Разумеется, виноваты.

– Почему же вы об этом не сказали?

Я встала со стула:

– Элиса, я сейчас поговорю с судьей. Он вызовет вас для дачи показаний. Если вы не повторите сказанного сегодня, дело сильно усложнится. Если не ради себя самой, то сделайте это ради ваших сестер, ведь правда и им также поможет получить снисхождение суда.

– А вы ведь с самого начала знали, что не станете молчать, так?

– Потому что вы сами обо всем мне рассказали, чтобы это наконец выплыло на свет божий. Иначе вы, как и раньше, молчали бы.

Она не стала спорить, опустила голову и вытерла последние следы слез. На пороге я обернулась:

– Да, еще один вопрос: вторая жена вашего отца, Росалия, что-нибудь знала про это?

– Думаю, она с самого начала что-то такое подозревала, но и она тоже, разумеется, молчала. Как и все остальные, она предпочла ничего не знать.

– Но по крайней мере, прежде чем покинуть Барселону, она сделала шаг, который давал возможность настежь распахнуть все окна.

– И через распахнутые окна ворвался ядовитый воздух, инспектор, вы сами в этом убедились. Будьте добры, распорядитесь, чтобы мне дали что-нибудь успокаивающее. Когда меня перевели в тюрьму, у меня забрали все лекарства.

– Не беспокойтесь, я распоряжусь.

Я вышла, не взглянув на нее. В коридоре меня дожидался Гарсон. Он сразу же встал и шагнул ко мне.

– Давайте поскорее выйдем на улицу, Фермин, поскорее.

– Ну и лицо у вас, инспектор! Можно подумать, что вы увидели призрак самого Адольфо Сигуана.

– Вы угадали, именно его я и увидела, и выглядел он жутко, поверьте.

Судья Муро, как и следовало ожидать, пришел в бешенство. Суд предстоял сложный и тяжелый: проблемы психологического характера, обвинения по нескольким статьям, международный охват, давление прессы… Когда я прощалась, он глянул на меня довольно сердито, и на лице его читалось, что полиция вечно самое плохое и неприятное спихивает на судью. Но если Муро думал именно так, он ошибался: в тот миг мне казалось, что в жизни мне не довелось пережить ничего тяжелее, чем исповедь Элисы.

Когда я вернулась домой, Маркосу хватило пары секунд, чтобы понять мое состояние. А еще он сразу оценил, насколько мне плохо, и поэтому не стал ни о чем расспрашивать. Я скинула плащ, плюхнулась в кресло и уставилась в пустоту.

– Налить тебе чего-нибудь крепкого? – предложил Маркос.

Я помотала головой. Он сел рядом и молча погладил меня по плечу.

– Мир ужасен, Маркос, – сказала я.

– Только иногда, – ответил он.

– Всегда, – припечатала я.

– Что мы можем сделать, чтобы улучшить его: пойти в кино, побеседовать, хорошо поужинать, позвать в гости кого-нибудь из друзей, заняться любовью?

– Ничего, – прошептала я. – Еще чуть-чуть посидеть вот так, как мы сейчас сидим, только, пожалуйста, не убирай руку с моего плеча.

Он очень крепко обнял меня. В этот миг я не сомневалась, что жизнь бывает ужасной и что мы находим смысл в каких-то мелочах, которые дают нам утешение, но не объяснение. Если же искать разумные основы в материях высоких, то это приведет лишь к одному – к бьющему через край ощущению абсурда.

Николас Блейк

Убийство на пивоварне. Дело мерзкого снеговика

Убийство на пивоварне

Глава 1

Собака начинает в шутку, а кончает жутко.

Г.Дж. Бохн. Справочник пословиц

Говорят, у каждой собаки есть свой день. Был ли согласен Траффлис с таким предположением – весьма сомнительно. Резвый кролик, соблазнительные мусорные свалки, тусовки со свободными собратьями на углах улиц для собак высшего класса – желанная, но неисполнимая мечта в их затворническом существовании. Траффлис, как и все прочие, с кем имел дело Юстас Баннет, вынужден был ходить по струнке. Если кто-то думал, что для удовлетворения жажды власти мистеру Баннету с лихвой хватало жены, брата, пивоваренного завода и городского совета, то он его недооценивал. Покойному, хотя и далеко не оплакиваемому Юстасу Баннету, был присущ самый закоренелый людской порок, о котором так справедливо сказал Эдмунд Барк: «Власть постепенно искореняет в душах людей все человеческие достоинства и добродетели». Увы! Траффлис влачил собачью жизнь в полном смысле этого слова. Даже непоколебимая преданность, свойственная его породе, порой едва выдерживала чрезмерные испытания, которые устраивал псу хозяин.

И все же Траффлис тоже поимел свой день. Стал ли он адекватной компенсацией за жизнь, в которой его то холили, то избивали плеткой, это мне неизвестно и остается за пределами моего воображения. Но, по крайней мере, все закончилось посмертной известностью. А посмертная слава – вне всякого сомнения – в списке лучших вещей следует сразу же за счастливой жизнью.

Траффлис удовлетворил амбицию всех попранных существ. Плутоватая мордашка этого фокстерьера появилась на первых полосах иллюстрированных газет Объединенного Королевства и смотрелась ничуть не хуже физиономии Гитлера, невротической бульдожьей челюсти Муссолини, плотно сжатых, словно запечатанных губ мистера Болдуина и неприкрытых прелестей банных красоток.

В смерти, как и при жизни, Траффлис и его хозяин оказались неотделимы. Рядом с собачьей мордой красовался и портрет Юстаса Баннета: недовольный рот, пенсне – единственное, что привлекало внимание к его холодным и самодовольным глазам, в целом выражение лица, создающее впечатление убожества его обладателя, наряду с высоким самомнением и скрытой безжалостностью. Что же касается заголовков…

Впрочем, мы забегаем вперед, как сказал маленький мальчик, когда заболел в канун Рождества.

Получив приглашение, Найджел Стрэнджвейс, естественно, не мог и представить, в какие зловещие обстоятельства оно его ввергнет. Будь то любая криминальная проблема, этого еще можно было бы ожидать, но приглашение пришло от Женского астбургского литературного общества, и в письме, которое впоследствии вошло в уголовное дело Баннета, говорилось следующее:

«Дорогой мистер Стрэнджвейс!

Как секретарь местного литературного общества (пусть и