способный превратить в камень. Джонатан с усилием поднял руку, приглашая сесть. Я придвинул к дивану банкетку, сел. Машинально взял его за руку. Его пальцы напоминали хворост. Я хотел ненавидеть его, но почему-то не получалось.

– Адам, – сказал он; его голос, прежде гулкий, словно колокол, превратился в сиплый шепот. – Я…

Он закашлялся, пошамкал сухими губами.

Оглядевшись, я заметил детский поильник с водой и поднес к его губам.

Джонатан отпил и кивнул, чтобы я убрал поильник.

– Ты всегда был хорош. – Он повернулся, хрипло вздохнул. – Но в тот день, на прослушиваниях, когда ты говорил о матери… Я увидел, что ты не хочешь быть счастливым. Ты считал, что не заслуживаешь счастья. То же самое Инграм говорил обо мне. Он всегда говорил, что потому меня и выбрал. – Он закашлялся, смежил веки. – Ты должен был стать великим, Адам. Так было суждено. Что будет с тобой, что будет со мной – все это не имело значения.

– И с Патриком?

– Да, – сказал он, на этот раз громче. – Да.

Его рука обвисла. Холодная, безжизненная рука.

– Ты должен был стать великим.

– Неужели?

Не открывая глаз, он медленно пожал плечами, и я засмеялся. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась с каждым вздохом, верхние ребра дыбились, как когда-то сложенные домиком пальцы.

– Тебя будут помнить, – прошептал он.

– Нет, не будут.

Он приоткрыл один глаз, повернул голову, чтобы лучше слышать.

– Никто из тех, чье мнение имеет значение, не будет нас помнить.

На его челюстях, обтянутых бумажной кожей, заиграли желваки.

– После смерти я стану горсткой памятных постов, которые проживут в интернете сутки. Лет через пятьдесят от меня останется два, от силы три фильма, которые смотрят студенты в институтах кинематографии, начинающие актеры и синефилы, которые на первом свидании читают своей паре лекции о кино.

Он попытался отнять руку, но я держал крепко.

– А от вас и того не останется. Вы убили Консерваторию, обесценили труд Инграма, и теперь, даже если какой актер и будет пользоваться вашим методом, он ни за что не рискнет в этом признаться.

Он перестал вырывать руку, и я бережно сложил его ладони на груди. Дыхание было неровным, воздух вырывался со свистом. На пороге кухни тут же нарисовалась медсестра и выразительно кивнула на дверь, намекая, что мне пора. В глазах Джонатана читался такой ужас, что мне захотелось его обнять, но я сдержался.

– А последний акт, – продолжил я, – конец всей этой странной, сложной пьесы – второе детство, полузабытье: без глаз, без чувств, без вкуса… – Я склонился к нему, так что из-за спинки дивана могло показаться, что я целую его в лоб, и прошептал в самое ухо: – Без всего[558].

Три месяца спустя состоялась гражданская панихида. Несс поехала со мной.

– Отпустить тебя одного было бы преступной халатностью, – заявила она, когда я сказал, что меня не нужно сопровождать.

Мероприятие состоялось в Церкви – к тому времени какой-то турецкий филантроп выкупил здание и превратил в художественную галерею. Зал № 1 преобразился до неузнаваемости. Стены и колонны перекрасили в белый, сцену демонтировали, балкон тоже. На их месте был сплошной белый холст. Мы сели в заднем ряду. Гроба не было. Согласно последней воле Джонатана, его кремировали на следующий день после смерти.

Хотя народу собралось больше, чем я ожидал, человек тридцать или сорок, все они были так или иначе связаны с театром; ни родственников, ни друзей среди них не было. Агги выступила с речью. Их с Джонатаном никогда не связывали дружеские отношения, но, похоже, она взяла на себя всю организацию. Позже я узнал, что Джонатан завещал свои владения, свою квартирку в Хампстеде Консерватории. Поскольку та больше не работала, Агги направила деньги в фонд имени Инграма Дандера. Меня просили стать попечителем, но я предложил вместо себя Эмми Рид. Она использует эти деньги, чтобы внедрить в учебный план трех крупных театральных школ занятия с психологом.

Потом сотрудница ритуального агентства долго говорила о достижениях Джонатана, об Инграме и наследии «великого Станиславского». Зачитала список выдающихся выпускников Консерватории – людей, о которых мы говорили как о святых. Упомянула и мое имя. Сидящие впереди завертели головами, чтобы посмотреть на меня; одни с неприкрытой ненавистью за то, как я поступил с их наставником, другие с жалостью, третьи с любопытством.

Омар Фокс-Дэниелс прочел фрагмент из «Цимбелина» – прочел с большим мастерством, однако никто не прослезился. Эти люди стольким были обязаны Джонатану, но никто из них по нему не плакал. Как сказала Нина в тот день на побережье, любовь к идее не бывает взаимной.

В коридоре, где мы когда-то переодевались в балетные бандажи, поставили столик с теплым белым вином. Я хотел уйти, но Ванесса предложила задержаться еще немного. Зачем, я понял, когда в Церковь бойко, как шафер на свадьбе, вошел Бенни, агент Эмми. Завидев нас, он в одну секунду оказался рядом и стиснул Несс в объятиях; стало ясно, что его-то мы и ждали. Несс сказала, что оставит нас, чтобы мы могли «познакомиться поближе».

– Ты актер, Адам. – Она поцеловала меня в небритую щеку. – Ты больше ничего не умеешь.

Она вышла с видом человека, который знает, что никогда сюда не вернется. Бенни взял два бокала вина и затащил меня в бывшую студию Варды, где, несмотря на свеженький ремонт, все еще попахивало грязными носками.

Бенни хотел стать моим агентом и на обещания не скупился. У него уже было предложение на второй сезон популярного телесериала – шанс напомнить миру, на что я способен. Сериал я не смотрел, но встречал хвалебные отзывы; действие происходило в интернате для трудных подростков – шоу про хороших людей, которые пытаются выжить в невозможных обстоятельствах. Отчаянно захотелось снова держать в руках сценарий, стоять на ярко освещенной площадке в окружении людей, занятых общим делом, чувствовать, как мир замыкается на тебе, когда ты в моменте с другим актером.

– Вам-то это зачем? – спросил я. – Это Несс надоумила?

– Ты вызываешь у людей эмоции, Адам. Нам нужны эмоции.

– А я не слишком токсичный?

– Люди любят истории об искуплении. Ты сейчас в невероятно выгодной позиции.

Я кивнул. Смогу ли я вернуться к этому образу мыслей, вновь создавать правду в мире, где нет ничего настоящего? Взгляд упал на угол, где я ударился бедром в тот вечер, когда Джонатан вошел в студию и изменил мою жизнь.

– Не могу.

– Почему?

– Не могу, и все.

Бенни опустил глаза на упругие половицы.

– Это не тот ответ, которого я ожидал.

Он залпом допил вино, протянул мне второй