Тот встретил его в своей любимой позе – на корточках, прислонившись к стене камеры. Откидная койка была также пристегнута к стене, и только металлический табурет был привинчен к полу, но на нем Лёлек сидеть не хотел. Не пошевелившись при появлении майора, он наблюдал, как тот усаживается на табурете.

– Хана мне, – сказал Лёлек.

Майор кивнул. Лёлек с кряхтением встал и подошел к майору.

– А я не убивал, понял?

– А кто убивал? – спросил Чистов.

– Не знаю…

– На пистолете и бумажнике твои пальцы.

Лёлек посмотрел на пальцы и, погрузив их в свои смоляные волосы, негромко завыл.

– Идиёт я, да? Дурак, да?

– Да, – подтвердил Чистов. – Как тебя вообще туда снесло?

– Смс пришел. Чтоб зашел к Литвиным, да? Срочно зашел.

– Пришел-зашел… От кого смс?

– Не знаю. Адрес скрытный был…

– Ну, и где эта эсэмэска?

Мобильник Лёлека уже проверяли – там вообще нет смс. Он их, оказывается, сразу стирал. Чтобы в любой, короче, момент враги могли залезть в его мобильник, а там – никакого компрометирующего материала. Ну, и некомпрометирующего, получается, тоже: вообще никакого. Что в данном случае жаль. Если сказанное Лёлеком – правда, такое смс-приглашение очень бы ему пригодилось. Оно свидетельствовало бы о том, что кто-то хотел Лёлека подставить.

Этим соображением, вернувшись на рабочее место, майор как бы между прочим поделился с Лерой. Та не спешила с ним соглашаться, полагая, что больше, чем это сделал сам задержанный, подставить его невозможно.

Автор этих строк, уже вдохнувший полной грудью, чтобы приступить к изложению мыслей Чистова, замирает в сомнениях. Медленно выдыхает. Любезный читатель, если ты не веришь, что всё вплоть до мелочей происходило так, как я описываю, то ты… Ты, наверное, прав. Ахматова вообще считала, что использование прямой речи в воспоминаниях следует признать деянием уголовно наказуемым, потому что оно из мемуаров с легкостью перекочевывает в почтенные литературоведческие работы и биографии. Не говорю уже о мыслях, которые никогда не были произнесены, а автору книги они, видите ли, известны.

Как студент-заочник юридического факультета, я бы, возможно, не говорил об уголовном преследовании, но проблема соответствия реальности действительно существует. Само собой, тут же возникает вопрос, а что такое реальность, и здесь – бездна ответов. Обо всём этом мы неоднократно спорили с моей коллегой Лерой, которую я с Ахматовой ни разу, конечно же, не сравниваю.

Что скажу в свое оправдание? С легким ли сердцем вкладываю я в уста героев прямую речь и делаю свои мысли их мыслями? На самом деле беспокойство ровно об этом заставило меня сопроводить текст книги документами, где высказывания собраны в своем самом точном виде. Беда в том, что в таком виде жизнь предоставляет нам очень немногое. Еще не все разговоры записываются и – уж тем более – расшифровываются. Большинство вещей приходится восстанавливать или додумывать как потерянное звено – ориентируясь на известные нам конечные звенья.

Вот Лера говорит мне, что реальные люди – такие, как майор, она, я, существующие во плоти (особенно майор), – в художественном изложении становятся чем-то вроде фантомов. А в нехудожественном изложении, спрошу я, в историческом, новостном – не становятся? Даже для самого себя каждый явлен в своем собственном представлении, которое нередко ох как отличается от общего.

– Всякий человек существует только в чьем-то представлении и никак иначе, – сообщаю я Лере. – Так что же, на этом основании – отказываться от описаний?!

– Нет, – Лера успокаивающе гладит меня по плечу, – не отказывайся. Ни в коем случае. Ты же приводишь документы.

Привожу. Вот, к примеру, нашел у Литвина запись: «Сознание – это восприятие того, что происходит в разуме человека». Здорово сказано! И, оказывается, не Литвиным – какая жалость! На следующей странице сноска: «Джон Локк, 1690». Локка я, признаться, не читал. Пока. Может, и прочту со временем, почему нет?

20 июня, 12:30

Понятно, что Чистов существует не только в моем разуме. Вот он, пожалуйста, тучный, идет, как всегда, по Тучкову мосту. Ему, стало быть, на этом мосту хорошо думается. Но мысли его – в пределах логики событий – могу сформулировать и я. Просто в данном случае майор является читателю в представлении безвестного старшего лейтенанта, а мог бы – в представлении, допустим, подполковника Гущина. Или (ха-ха!) даже Лёлека – если бы, конечно, указанное лицо решило что-то писать.

Сам же Чистов лучше всего представляет себя в финальной сцене – допустим, в каминной. Все расселись по местам. Литвины – в креслах, Жанна – на диване (полулежит), Лёлек – на корточках, доставлен для следственного эксперимента. Скрестив руки, в углу переливается огнями Иван Иваныч. В центре комнаты, лицом к собравшимся, спиной – к камину, стоит майор Чистов. Камин! Не забыть бы найти помещение с камином…

Итак, что мы знаем на сегодняшний день? Так или примерно так ставит вопрос майор Чистов в указанном интерьере. Отвечает, естественно, тоже майор, потому что никто из присутствующих не знает проблему так хорошо, как он. Взгляд устремлен на Лахта-центр, точнее, на нижнюю его часть, поскольку верхняя скрыта в облаках.

Итак, подведем черту. В сухом остатке имеем: убитого Григория Максимовича Литвина, его жену, Галину Петровну, и брата-близнеца Георгия Максимовича, приехавшего из Сочи на неопределенный срок. При этом все – нейрофизиологи, и все родом из Сочи. Стартовая позиция – проще не бывает. Сложности начинаются там, где речь заходит об их отношениях между собой.

Да, еще Иван Иваныч… Вероятно, следует числить его по разряду родственников. Кроме них обозначили свою причастность к делу проститутка Жанна, мелкий уголовник Лёлек и художник-компилятор Пышкин. С последним майор пока не знаком.

Здесь, я думаю, Чистов доходит до середины моста и, достав из кармана телефон, звонит мне с просьбой проверить алиби Пышкина. Долго смотрит в разводную щель под ногами, готовую в любую минуту разверзнуться. Стать пропастью и поглотить всех переходящих через реку.

– Не всё так просто, подружка, – обращается к щели майор. – Управление моста в надежных руках, так что неожиданностей не жди и злых мыслей не лелей.

– Там давно уже действуют не руки, а искусственный интеллект, – произносит за спиной майора случайный прохожий. – Простите, что вмешиваюсь, просто невольно услышал вашу речь.

Чистов склоняет голову в полупоклоне: иногда даже невольное вмешательство, э-э-э, благотворно. Вздыхает.

– Неужели там, внутри моста, в