дня он стал хоронить любую встречавшуюся ему неживую мелочь – были ли то птицы, лягушки ли, мыши и тому подобный контингент. Все они были похоронены на территории интерната. При довольно большом стечении народа, с пламенными речами и даже залпом почетного караула (в качестве хлопушек использовались целлофановые пакеты). Присутствовала также фольклорная стихия – прежде всего в плачах и причитаниях.

В интернате жили Паша и Нюра, деревенские девочки, которые умели причитать. Все причитания без исключения пошли в дело.

– С кем мы теперь будем убирать покос? – размазывая слезы, спрашивала Нюра.

– Ой, с кем? – откликалась Паша и расширяла тему: – А с кем будем ходить на рыбалку? А с кем – по грибы? Кто же поможет нам отличить опята от поганок? Кто не даст отравиться?

Вопросы плакальщиц все были сплошь риторические. В последний раз они прозвучали над старейшим котом Чингисханом, дожившим до глубоких седин и при жизни презиравшим права собственности. Всё, что на интернатской кухне выставляли остывать на подоконники, им нещадно поедалось или утаскивалось в тайные закрома. О его активности на покосе или, скажем, при сборе грибов не было известно ничего, но кот был такой старый, что даже эти темы не казались притянутыми за уши; чем черт не шутит, думалось: может, и косил изредка, и грибы собирал… Из песни слов не выкинешь: если уж петь, то петь все.

Чингисхана провожали всем интернатом, и это было вершиной похоронного движения. В обычный текст причитаний были даже внесены добавления о пойманных им крысах (кто теперь будет их ловить так, как это умел делать покойный?), но, как это часто бывает, именно вершина и стала началом конца. Одобряя в целом организацию проводов кота, воспитатели, вместе с тем, усомнились в том, что игра в похороны является детской забавой. Мало-помалу всё сошло на нет. В интернате, однако, об этом долго помнили.

Между тем это вовсе не было игрой. Уже работая в полиции и стоя, бывало, на узкой полоске между жизнью и смертью, Чистов пытался понять, что общего между этими двумя стихиями, но видел только различия. Несмотря на то что жизнь и смерть следовали друг за другом, одно исключало другое. Будучи, если не ошибаюсь, в чине капитана, будущий майор утвердился во мнении, что смерть – это, в сущности, факт жизни. Вечной жизни. Только такое понимание дела позволяло соединить несоединимое.

26 июня, 12:00

Похоронили Гущина на Серафимовском кладбище. Катафалк отправлялся от городского морга. Родных и близких оказалось немного, все они поместились в минивэн, а заказанный автобус отпустили. Всего же на кладбище выехало четыре автомобиля: машина с мигалкой впереди (сирену не включали), за ней катафалк, дальше два минивэна: в одном – почетный караул с автоматами Калашникова, в другом – командир подразделения полковник Кузнецов, четыре человека похоронной службы в белых перчатках, Чистов с Тоней и я. Да, был еще младший брат Гущина, Владислав.

Он – единственный, кто не был расстроен происходящим, – оказывается, тоже жил в Питере. При рукопожатии сильно сжимал ладонь и, щелкая каблуками, улыбался. Представлялся: «Брат. Брат Влад». В отличие от Гущина покойного, был хорошо – можно сказать, изысканно – одет. Пах дорогим одеколоном и вообще (также в отличие от брата) был чрезвычайно мил. Даже непосредствен. Когда могильщики устанавливали гроб на краю ямы, он громко поинтересовался, оставил ли его родственник завещание. Сказал, что от брательника ничего хорошего не ждал при жизни, тем более не на что рассчитывать после смерти. И все-таки – он здесь. Здесь он, брат Влад.

Чистов не сомневался, что приподнятое – если не сказать эйфорическое – настроение этого человека объяснялось внешними стимуляторами, но угадать, какими именно, было затруднительно. Может быть, всеми понемногу. На устах Влада цвела неизменная улыбка, и майор спросил, что его привело в такое расположение духа. Тот засмеялся. Что привело? Хотя бы то, что бедному брату стало легче. У бедного брата была очень непростая жизнь. Которую, вообще говоря, он устроил сам себе, но главное – остальным. Чистов опустил глаза: опровергнуть сказанное было трудно.

Бывшая семья Гущина на похороны не явилась. После отпевания в кладбищенской церкви почетный караул выстроился в пять пар, и шествие двинулось к могиле. Там десять автоматчиков дали десять залпов, после чего воцарилась тишина.

– Говорить будете? – ни на кого не глядя, спросил бригадир похоронной команды.

– Говорить? – вопрос вывел полковника Кузнецова из задумчивости. – А что?

– Ну, не знаю… – бригадир расправил складку на перчатке. – О заслугах покойного. Что был, например, хорошим человеком. Любил, понимаешь, окружающих. Или ту же природу…

Кузнецов посмотрел на Влада, но тот жестом показал, что говорить не будет.

И тогда полковник кивнул Чистову.

– Вот, пусть майор скажет.

Чистов поднял голову.

– Покойный был человеком… э-э-э… – Он с трудом подбирал слова.

– Просто: был человеком, – отрезал полковник.

Чистов посмотрел на него с благодарностью.

– С этим не поспоришь… Э-э-э… Был человеком разнообразных интересов. – Он неожиданно улыбнулся. – Тут мы на днях узнали: любил аквариумных рыбок. Вот такой, как говорится, факт биографии…

После кладбища немногочисленные провожающие зашли в рюмочную. Нашелся свободный стол. Влад куда-то вышел и вернулся веселей прежнего:

– Демократичная обстановка. Как и любил покойный…

Встав, полковник обвел всех глазами:

– Ну, за упокой души! Не чокаясь…

Кистевым движением он отправил содержимое стопки в рот. Влад, который выпил на мгновение раньше, одобрительно поднял большой палец. Выдохнул и, отломив кусочек хлеба, поднес к носу. Заговорил печальным голосом:

– Сегодня, в этот знаменательный день, когда на земле стало меньше одним… Говнюком и падлой, редкой, блин, скотиной…

– Юноша, опомнитесь! – крикнул полковник Кузнецов, доставая из кобуры пистолет. – В конце концов, его с нами уже нет…

– Вот за это я и хотел бы выпить! – вращая белками глаз, брат Влад влил в себя содержимое стакана, который непостижимым образом был снова полон. – Полковник, огонь! Это приказ.

Захваченный этим смерчем, полковник рефлекторно выстрелил в потолок.

– Огонь по штабам! – заорал брат Влад, и в полумраке (мне показалось, что люстра поспешила погаснуть еще до выстрела) поминающие ринулись к выходу. Остолбеневшая официантка осталась стоять у стойки.

Заключительная часть поминальной церемонии проходила на улице, поскольку почти все, эвакуируясь, захватили с собой рюмки и бокалы. Стояли полукругом у самого входа в рюмочную.

– А что вы, Тоня, всё молчите? – спросил Кузнецов. – Что вы