ночь накануне Ивана Купалы майор отправился на Серафимовское кладбище один. Я повторил свое предложение сопровождать его, но Чистов снова отказался, на этот раз – не без раздражения. Сказал, что запрещает мне идти с ним.

– С ним, – сказал я Лере. – Запрещает идтис ним . Что ж, тогда я пойду без него.

И тут Лера сообщила, что будет меня сопровождать. Я было воспротивился и даже замахал руками, но сам чувствовал, что жесты мои театральны. На самом деле от такой возможности у меня просто перехватило дух. Лера, которая не баловала меня совместными прогулками, должна была оказаться со мной ночью на кладбище. Кладбище, превратившемся в лес. Я представлял, как пугающая обстановка толкает ее в мои объятия, и мы идем по кладбищенским дорожкам, согревая друг друга нашими молодыми телами.

Согласиться на этот совместный поход мне было нетрудно, потому что согласия Лера не спрашивала. Просто сказала: я тоже пойду. Всё, что мне оставалось, – это изобразить глубокое сожаление человека, который не в состоянии что-либо изменить. Соответствующее выражение лица я позаимствовал у нашего участкового врача, который в нужных случаях давал мне справку о болезни. Принимая от меня конверт, он сокрушенно качал головой. Глубоко вдыхал от нехватки свежего воздуха. Расстегивал ворот рубашки и выдыхал с легким стоном. Когда же, не желая травмировать этого человека, я не заплатил ему за больничный, он (уже без вздохов) напомнил мне существующий тариф. Думаю, что, если бы Лера вдруг отказалась сопровождать меня, я бы потребовал, чтобы она это сделала. Но она не отказалась.

К кладбищу мы приехали часов в одиннадцать вечера. Чтобы не столкнуться с майором, приблизились к проходу со стороны стройки. Убедившись, что здесь никого нет, пошли к Гущину. Наблюдательный пункт мы устроили на заброшенной могиле метрах в тридцати от него – там, где ограды располагались так тесно, что у Чистова не было ни малейшего шанса сквозь них протиснуться, даже если бы он этого захотел.

Я был почти налегке, а Лера пришла с пухлым рюкзаком. Когда из рюкзака начали извлекаться разные вещи, я оценил Лерину предусмотрительность. Сначала она вынула два маленьких складных стульчика, без которых мы бы здесь долго не просидели. Как нельзя кстати оказались и пледы.

– Какая ты все-таки молодец! – благодарно прошептал я.

Вероятно, благодарность моя была столь горяча, что Лера бросила на меня удивленный взгляд. Когда мы устроились на точке, она расстелила на могильной плите салфетку. Извлекла из рюкзака чекушку водки и два стаканчика из нержавеющей стали, достала пакет с пирожками. Когда глаза привыкли к полумраку, выяснилось, что наблюдательный пункт мы устроили на могиле человека по фамилииДеликатный . Если учесть особенности нашей миссии, то можно констатировать, что надпись на камне попадала в самую точку. Именно так мы и старались себя вести.

Майор появился примерно в полдвенадцатого. Начиналось самое темное время суток, когда свет сменяется полумраком. Чтобы не особенно светиться, Чистов был одет во всё темное. Единственным светлым пятном на нем была висевшая на плече полотняная сумка, о которой, занимаясь камуфляжем, он, видимо, просто забыл.

Дойдя до могилы Нины Степановны, майор на мгновение остановился и, перегнувшись через ограду, коснулся одной из чаш Фемиды. Вряд ли в это мгновение он просил ее об изобилии. Этот жест, скорее всего, был просьбой о поддержке со стороны покойницкого сообщества. Живых, как казалось майору, здесь не было вообще.

После могилы Нины Степановны следовало преодолеть самый короткий, но, безусловно, труднейший отрезок пути. Теперь Чистов двигался боком, наивно полагая, что так занимает меньше места. Движение приставными шагами не спасало от кустов и оград, то и дело цеплявшихся за одежду первопроходца и вырывавших у него полотняную сумку. С частотой его дыхания усиливался треск прошлогодних сучьев. Удивляясь такому резистансу, Чистов добрался-таки до цели и вошел в ограду свежей гущинской могилы.

Могильный холм был полностью укрыт венками. Мне помнилось, что в день похорон их было существенно меньше, но утверждать этого не берусь. В углу ограды стоял ящик для инструментов, задуманный одновременно как скамейка. Чистов извлек из сумки бутылку водки, две стопки, две ложки и небольшую кастрюльку. Крышка ее была примотана полотенцем. Я догадался, что это ячменная каша. Заматывая кастрюльку, Тоня заботилась о том, чтобы каша была теплой. Там, под землей, горячие блюда, думаю, – редкость.

Майор наполнил стопки и минуту-другую стоял в задумчивости. Затем с твердостью принявшего решение взял одну из стопок и, запрокинув голову, выпил. Сел. Теперь его было плохо видно. Судя по жестяным звукам, он открыл кастрюльку и съел несколько ложек каши. Налил себе снова и снова выпил.

– Ты выпил без меня?

От неожиданности Чистов вздрогнул и огляделся вокруг. Говорящего видно не было.

– Где вы, подполковник?

– Рядом, друг мой. Но ты лишен возможности меня видеть.

– Очень жаль… – лицемерно вздохнул майор.

Он хотел что-то добавить, но осекся. Любое продолжение этой мысли звучало бы фальшиво.

После небольшой паузы Гущин спросил:

– Как Антонина?

Чистов потупился.

– Ты правильно сделал, что взял ее к себе. В Библии жена умершего становится женой его брата. Ты ведь брат мне?

– Угу.

Чистов никак не мог привыкнуть к новому стилю общения подполковника. От волнения он снова налил водки:

– Выпьем?

– Выпей, конечно. – В интонации Гущина слышалась улыбка. – Я, как видишь, составить тебе компанию не могу. Потому как бесплотен. Да я свое и óтпил…

С сочувственным вздохом майор опрокинул стопку. Съел ложку каши. Стараясь не шуметь, мы тоже разлили водку по стаканчикам и выпили. Съели по пирожку. Каким-то почти механическим движением Чистов налил себе еще, выпил и задумчиво произнес:

– Вы изменились, подполковник.

– Ничто так быстро не меняет людей, как смерть.

– Я еще в больнице понял, что вы, э-э-э, не такой, каким… Простите.

– Каким кажусь? Ну, договаривай.

– Мы сделали скан вашего мозга – всех тронули ваши воспоминания. Одесса, двор…

– А про трофейную машину было?

– Еще как! Она стояла на козлах, вся в цветах.

– А на клумбе –растрепанная барышня ?

– Она. Ну, там еще кое-что.

На словах о растрепанной барышне я коснулся Лериных волос, и она не отвела мою руку.

– Всё это мне снилось, когда я умирал, – прокомментировал подполковник. – Таким неважным всегда казалось, а вот – гляди ж ты! Может, это послужит мне оправданием. Сам не знаю, почему…

– Потому что воспоминание –