– Жаль, что к этой доброте я не причастен.

– Одно уже то, что такое воспоминание сопровождало вас в самом конце… Всё ведь не случайно – я думаю, это оценят. Может, даже полковника дадут. Если душа, конечно, способна быть полковником.

– Здесь небесное воинство, и всё по-другому. Ну, всё, представляешь? Здесь даже строевым шагом не ходят…

Моя рука лежала на Лерином плече, а Лера сидела, уткнувшись носом мне в шею.

Чистов в очередной раз взялся за бутылку, но оттуда выкатилось лишь несколько капель. Он растерянно осмотрелся:

– Вот те раз! А водка-то закончилась. Может, вылилась куда?

– Да в тебя и вылилась… Выпей мою стопку, – посоветовал подполковник. – Я ведь всё равно не пью.

– Придется…

Мои губы коснулись Лериных губ.

– Да, чуть не забыл… У меня братан остался – младший. Ты его видел на похоронах. Он… Как бы это сказать? Нестабильный такой… Вроде меня. Вечно в какие-то истории ввязывается. Ты ему в случае чего помоги.

– Ясен пень, – майор почувствовал, что говорит с трудом. – Если что, мы и ему мозги сканируем.

– Вот-вот, сканируйте. Ему с мозгами точно что-то делать надо. – Гущин помолчал. – Ну, мне пора: светает.

На этот раз помолчал майор. И речь его не возобновилась. Он спал.

Довольно долго мы сидели не двигаясь – минут сорок. Может быть, час. Испытывая некоторые сомнения относительно беседы с умершим, я ожидал, что кто-то на его могиле может появиться. Но никого не было. Майор продолжал спать, сидя на ящике, толстый и беззащитный.

В перерыве между поцелуями мы внимательно осматривали территорию. Нам не хотелось уходить.

Невдалеке раздавался богатырский храп Чистова. Он разносился, казалось, по всему кладбищу и вкупе с нависшими тучами создавал впечатление предгрозовых раскатов грома. Здесь можно было бы дать какую-нибудь словесную картинку, демонстрирующую… Ну, допустим, слияние героя с природой, но я нахожу это совершенно лишним. Как можно более незаметно мы с Лерой выбрались из своего укрытия и покинули кладбище.

7 июля, 12:00

На следующий день (а на деле – в тот же) майор рассказал мне о ночном приключении в подробностях. Кое-что он, как положено, перепутал, о чем-то – например, о выпитой бутылке – умолчал. И хотя сути произошедшего это не исказило, смею доложить, что рассказ Чистова воспринял со смешанными чувствами. В вопросах службы я ценю точность, если угодно, педантизм – особенно когда дело касается такой деликатной сферы, как общение с покойными.

Гораздо более позитивно к беседе Чистова с Гущиным отнеслась Тоня. Насколько я понял, она не исключала, что рано или поздно ей придется выяснять отношения с призраком подполковника. Из беседы двух мужчин она усвоила главное: Гущин не только смирился с ее уходом к Чистову, но даже нашел для этого библейское основание.

Все эти дни майор пребывал в приподнятом настроении и несколько раз отметил, что идея сканировать сознание бессознательного Гущина была блестящей.

– Мы поняли, – говорил Чистов, – что душа этого человека была сложнее, чем нам казалось. Не следует рассматривать человеческую душу как черно-белую фотографию, особенно когда она скорее черная, чем белая. У души много разных красок.

Сказанное я привожу здесь как прямую речь, потому что сразу всё записал. Иногда майор умеет сказать красиво.

Дело кончилось тем, что Чистов распорядился сканировать сознание всех, кто был причастен к следствию. Отличие его проекта от того, что делали Литвины, было в том, что прежде пациентам предлагали определенную тему для размышлений, – Чистову же хотелось, чтобы тема сама рождалась в головах сканируемых. Ему не нужно было классифицировать эти сканы и создавать базу данных. Важно было, чтобы исследуемые сами предъявляли то, что считали важным.

Этой идеей Чистов поделился с Георгием Литвиным и попросил его о помощи. Для того чтобы организовать дело так, как виделось майору, сканирование следовало проводить во сне. Сначала у Литвина возникла мысль о наркозе, но потом он от нее отказался: использование препаратов могло нарушить чистоту эксперимента. И тогда решили прибегнуть к услугам гипнотизера.

И еще. Я тут узнал новое слово:нарратив . Мое внимание обратил на него Прохлада, когда мы пили чай на его даче под Петербургом. Емкое такое слово, а главное – красивое. Есть в нем что-то испанское, что-то апельсиновое. Просматривая эти записки в их предварительном виде, Филипп Семенович сказал мне, что здесь меняется нарратив.

– Что ж, – ответил я, стряхивая с рукава что-то невидимое. – Этого следовало ожидать.

Прохлада кивнул:

– Вы знаете, что такое нарратив?

Повисла пауза, в течение которой я должен был сделать непростой выбор.

– Нет…

– Если говорить просто, это повествование.

– Так почему тогда не говорить просто?

Прохлада взял двумя пальцами прилетевшую на стол пушинку.

– Тополь, – сказал он. – Я родом из Таганрога – там их море. Когда они зацветают, начинается форменная метель. Если я дальше буду говорить о том, как в такую метель встретил свою первую любовь, это будет нарратив автобиографический. Если опишу, как в такие дни чувствуют себя аллергики, – медицинский. Хотя формально и то, и другое – о тополином пухе. Вот вы что пишете – детектив?

Детектив-нарратив… Я понял, куда он метит. Я уже и сам стал замечать, что майор, а вместе с ним и автор этих строк несколько – ну, как бы это лучше выразить? – отвлеклись от предмета расследования. С точки зрения реальности это объяснимо. Реальность сложилась такая, что до назначения нового начальника нас никто не торопил – и каждый мог заниматься чем угодно.

9 июля, 09:00

Пользуясь сложившейся обстановкой, наряду с установлением убийцы Чистов продолжал заниматься определением свойств души и поиском смысла жизни. По его мысли, прояснение ситуации в этой области могло бы, среди прочего, помочь раскрытию преступления, поскольку души, как мы знаем изГамлета, способны свидетельствовать.

В чем майора нельзя было упрекнуть, так это в том, что его интересы узкоспециальны или, чего доброго, сиюминутны. Важно и другое: Чистов не был первым, кто занимался этими проблемами. Не будет преувеличением сказать, что человечество интересовалось подобными вещами задолго до майора – на всём приблизительно протяжении своего существования.

Все прошедшие дни майор держал в памяти совет академиков обратиться к духовенству. И он обратился.

Духовенство предстало перед ним в образе отца Петра – молодого улыбчивого священника. Майор Чистов рассказал ему свою историю – начиная с рентгенограммы черепа. Чистов рассказывал, а отец Петр кивал, произнося только