да не очень-то и важно. Куда, в конце концов, могут идти писатель с художником, находясь на Петроградской стороне? Существенно то, что их внимание привлекло название улицы. Чуковский начал было разворачивать гипотезу о предполагаемом англичанине Бромлее – допустим, аптекаре или цирюльнике, но Добужинский интуитивно понял, что Бармалей мог быть только разбойником. Он раскрыл свой этюдник и несколькими штрихами злодея изобразил.

Специалисты по топонимике не согласны ни с Чуковским, ни с Добужинским, и полагают, что своим названием улица обязана домовладельцу Бармалееву, жившему здесь (и это отражено в документах) в конце XVIII – начале XIX века. В пользу такой версии говорит и то, что параллельные улицы также названы именами домовладельцев, причем тоже не без изящества: Плуталова, Подрезова и Шамшева улицы. Есть там еще Полозова улица: она носит имя владельца питейного заведения.

Названия эти пребывают в такой гармонии, что в 1923 году параллельную Покровскую улицу переименовали в честь Сергея Ивановича Подковырова, который был не домовладельцем, а совсем даже наоборот – секретарем партийной организации Петроградского трамвайного парка. На каком-то жизненном этапе Сергей Иванович, образно говоря, сменил трамвай на бронепоезд. Когда же Подковырова, человека бурной судьбы, в конце концов где-то подстрелили, возник вопрос об увековечении его памяти. Всякому понятно, что увековечение памяти человека с такой фамилией не могло быть беспроблемным, но здесь помог, что называется, хороший контекст: имя Подковырова просто просилось в этот уголок Петербурга.

То, что увековечиваемый не был домовладельцем, не имело уже никакого значения. Впрочем, домовладельческая версия названия Бармалеевой улицы не отменяет версий Чуковского и Добужинского. Можно быть англичанином, разбойником, владельцем дома и даже питейного заведения одновременно. При благоприятном стечении обстоятельств – еще и секретарем парторганизации. Для нас в данном случае важно, что в результате совместного творчества писателя и художника родилась книга, на которой, можно сказать, воспитывался майор Чистов. Что и говорить, все мы на ней воспитывались.

Выйдя из машины, майор одернул рубашку и велел себе взбодриться. Смутно припоминал, как Гущин, побывав однажды у него в гостях, сказал, что дом его отвечает всем запросам одинокого мужчины. Что в точности имелось в виду, неясно. Не ахти какая фраза, но произнесена она была задолго до того, как подполковник стал одиноким мужчиной. Спустя пару лет он повторил ее слово в слово. Готовился? Мечтал?

Да, подполковника Гущина в его жизни стало больше. Да, Гущин – не тот, с кем хочется общаться постоянно. Подполковника Гущина, строго говоря, вообще не хочется видеть… Некоторые даже считали его пятном на безупречно белом мундире Межведомственного отряда. В соответствии со своими качествами он должен был поселиться на Бармалеевой улице. Произошел очевидный сбой, и дело теперь так просто не поправишь.

Впрочем, в жизни есть и хорошие стороны, которые нужно ценить. Например, лето. Чистов втянул ноздрями воздух – июнь месяц! Ветер трепал рубашку, на спине проступила влажная полоса. Майор не видел ее, но знал, что она всегда появляется там, где тело соприкасается с сидением. Когда она высохнет, останется соляной след. Толстые сильно потеют – кому это понравится?

А вот некоторые толстяки никого не раздражают. Например, Паваротти. Когда пел, не то что носовой платок держал – махровое полотенце. После одной-двух песен оно становилось мокрым. Он лоб им вытирал и на манер шарфа обматывал вокруг шеи, но какие-нибудь десять минут – и можно снова выжимать. Так ведь это Паваротти – ему попробуй выразить неудовольствие… Где сейчас разлагаются его золотые связки?

Машина остановилась. Вот он, дом № 15-а. Типичный для начала XX столетия. Его окна отражают Серебряный век – прекрасный, но мимолетный, поскольку серебра хватило ненадолго.

Одна полицейская машина уже стояла у дома – въехав двумя колесами на узкий тротуар. Накренившись. Перед парадным была натянута заградительная лента. За ней уже успела собраться небольшая толпа. Надо понимать, что всё случилось на втором этаже: в открытом окне там курил лейтенант. На первом этаже располагался круглосуточный магазин продуктов, перед ним сидели на корточках два меднолицых человека. Они тоже курили.

Увидев Чистова, лейтенант в окне двумя пальцами выстрелил окурком в сторону урны. Осечка. Описав дугу, окурок приземлился у ног майора.

– Виноват, господин майор! – донеслось сверху извинение лейтенанта. – Я в урну хотел: до этого получалось.

– Что ж, по крайней мере, намерения у вас были благие, лейтенант.

Нужно ли говорить, что этим лейтенантом был я? Ох, стыдно, но уж – что было, то было… Чистов наступил на окурок и продолжил следование к месту преступления.

Подойдя к ленте, майор намеревался приподнять ее над головой. Наклониться хотел и пройти под ней. Проплыть, как большой корабль под разведенным мостом. Увы, полное фиаско: лента беззвучно лопнула. Пришел к финишу первым, долетело до него из толпы. Чистов поднял голову, и комментарии стихли. Скрылся в парадном. Из темноты доносился гул его шагов. На ветру метались обрывки заградительной ленты.

Поднявшись на второй этаж, он увидел настежь распахнутую дверь и часть прихожей. С ручкой двери работал криминалист. В прихожей лежало тело погибшего. Майор уже знал, что это Георгий Максимович Литвин – его опознали родственники. Врач-нейрофизиолог из Сочи, приехавший к брату Григорию, также нейрофизиологу.

Багровым нимбом вокруг головы покойного застыла кровь. Ноги его были подогнуты – так, будто при падении он хотел занять как можно меньше места. Позу нельзя было назвать удобной: убитый лежал на спине, подогнув под себя правую руку. Какой джокер Георгий Максимович хотел вытащить, какое оружие? И кто стоял перед ним?

Вероятно, злейший враг, потому что лицо погибшего искажала дикая гримаса. Это была гримаса не боли и даже не страха – злости. Необоримой свинцовой злости, охватившей нейрофизиолога в последний момент жизни. При взгляде на его лицо именно она бросалась в глаза в первую очередь, и лишь затем деталью на этом страшном портрете проступало аккуратное маленькое отверстие в центре лба. Что удивительно: убитый лежал в куртке – не по погоде. В это трудно поверить, но даже в Петербурге куртка в этот день была лишней. Пестрая такая куртка с олимпийской символикой и надписьюСочи .

Майор приподнял мертвеца за плечи. Рука, на которой тот лежал, была пуста. Опуская тело на пол, Чистов оглянулся на лейтенанта.

– Огнестрел…

– Так точно.

– Когда это случилось?

– Между двенадцатью и тринадцатью часами – так считает врач. Самого момента убийства никто не видел.

– Убийства?

– Это очевидно: при самоубийстве был бы найден пистолет.

Откуда-то из глубин квартиры раздалось:

– Он у-мер не-е-сте-ствен-ной