К сожалению, ни в одном из случаев главный обвиняемый не был связан с перечисленными зданиями, поэтому эффектного финала не получилось. Все пояснения проходили в пределах полицейского управления с его гудящими лампами и короткими высказываниями уголовного элемента, вырезанными на расшатанных скамьях в коридоре.

Чистов как-то сказал, что для постановки хорошего детектива ему не хватает английских фамилий. Майору казалось, что местные смотрелись бы, что называется, на рубль дешевле: Кузнецов – это всё-таки не Смит, а Мельников – не Миллер. Даже одинаковые названия помещений не обязательно обозначают одно и то же. Библиотека английских детективов, в которой находят едва ли не половину тамошних покойников, является одной из комнат дома. У нас же это слово связывается с районным очагом культуры и библиотекаршей-пенсионеркой на выдаче. Так что вопрос, отчего дверь для прислуги ночью осталась незапертой, здесь не прозвучит убедительно. Да… Почему же они в самом деле ни о чем не спросили Эванс?

И всё же Чистов не терял надежды. Он знал, что в городе с таким обилием дворцов рано или поздно найдется учреждение, которое будет соответствовать самым высоким детективным требованиям. Так, организуя несколько лет назад охрану на съемках исторического фильма, майор открыл для себя помещения, о которых даже не догадывался. Например, в подвалах католической базилики Святой Екатерины на Невском оказались такие своды, под которыми было бы не стыдно снимать любой древнерусский монастырь.

Я (как когда-то, кстати, и майор) к разнообразным сканированиям мозга относился скептически. Сейчас же, однако, был вынужден признать их пользу. Доказательного материала они нам не прибавляли, но подтверждали наше видение участников драмы. Будучи по призванию актером, Чистов стремился максимально вжиться в образ подозреваемого. Когда это удавалось, раскрытие дела было вопросом двух-трех дней.

В данном случае, правда, Чистову приходилось вживаться сразу в нескольких лиц. Время от времени он усаживал меня перед собой и рассказывал, почему тот или иной персонаж не вызывает у него доверия. В один из дней майор привел меня в Эрмитажный театр. Перед этим он готовил в полицейском управлении отношение в дирекцию музея с просьбой позволить ему там поработать. Отчего нужно было работать именно там, я тогда не понял. Да, правду сказать, не понимаю и сейчас.

12 июля, 10:00

В Эрмитажном театре мне было предложено сесть на одно из зрительских мест и выслушать сообщение, посвященное Галине. Это была одна из репетиций, на которой отрабатывались жесты, интонации и предварительные выводы майора о ее роли в произошедшем.

Сообщение было прочитано. Неестественно громко, поскольку майор воспользовался микрофоном.

– Что мы можем сказать о Галине Петровне? – спросил Чистов. – Сотрудница, соратница, обманутая жена. Что вы можете к этому добавить, лейтенант? Есть ли какие-то комментарии?

В таких случаях добавлять ничего не принято, потому что вопрос начальника – риторический. Всё, что можно было добавить, он, с его точки зрения, уже добавил. И прокомментировал. Того же, кто пытается отвечать всерьез, подстерегают неожиданности. Например, меня, ответившего вопросом на вопрос:

– Галина Петровна – не только обманутая жена, но еще и обманувшая. Может ли она при этом быть соратницей?

– Кем? – Майор на сцене приставил ладонь к уху. – Вас почти не слышно!

– Салатницей, – сказал я одними губами, но Чистов это неожиданно услышал.

– Что ж, может, и салатницей – в каком-нибудь, скажем, символическом смысле. Хотя, что может символизировать салатница, тоже так сразу не скажешь, верно? В данном случае нас интересует психологический портрет дамы. Кстати говоря, вспомним еще об одном ее качестве: любящая мать. Что вы так на меня смотрите?

На самом деле я смотрел на потолок, но после слов майора немедленно перевел глаза на него. Чистов улыбнулся:

– Любящая мать Иван Иваныча. Чтобы очеловечить его, они с мужем инсталлировали в свое дитя множество различных сюжетов.

Я промолчал. О чем-то нужно умалчивать. Например, о моем третьем походе на Серафимовское. Сначала я ничего об этом майору не рассказывал (как, собственно, и о нашем самовольном походе с Лерой), потому что по свежим следам мне могло бы по-крупному влететь. Ну, потом – тоже, конечно, могло… Да, собственно, и влетело. Да что майору – я еще не рассказывал эту историю даже читателю! Чувствую, пришло ее время.

А дело было так. Устав после ночного бодрствования с Лерой, я проводил ее домой и отправился к себе спать. Проспав несколько часов, решил еще раз съездить на кладбище, чтобы посмотреть на могилу подполковника при свете дня. На этот раз о своих планах я Лере ничего не сказал.

Когда я приехал, майора там уже не было. Не было ни бутылки, ни кастрюльки. Была ложка, которую Чистов, похоже, не нашел. Отражая солнечный луч, она блестела в траве. Я поднял ее и, протерев листом лопуха, положил в карман. Сел на ящик. Ничего подозрительного. Ничего такого, что не укладывалось бы в представление о беседе с явившейся душой.

Нет, кое-что все-таки не укладывалось. Еще накануне я заметил существенное увеличение числа венков на могиле. Расправив ленту одного из них, прочитал: «Дмитрию Александровичу Криволапову от Академии подземных коммуникаций». Наличие такого венка мне показалось в высшей степени уместным, несмотря даже на то, что он был адресован другому человеку. Было что-то товарищеское в том, что новоприбывшему помогали на кладбище обживаться – если, конечно, такое выражение здесь уместно. Я хочу сказать, что специалисты по подземным коммуникациям – это именно те лица, которые после похорон могут быть востребованы в первую очередь.

Венков с именем Криволапова было несколько. Заметив свежую могилу неподалеку, я понял, что взяты они оттуда. Зачем? Я отделил криволаповские венки от гущинских. За одним из них потянулся провод. К обратной стороне венка скотчем была примотана небольшая аудиоколонка. Рядом был укреплен микрофон.

Как ни странно, я испытал облегчение. Мне было всё равно, кто и зачем устроил это шоу. Главное состояло в том, что объяснение было найдено. Я вновь ощутил почву под ногами.

О том, что произошло на кладбище, помимо майора Чистова знали только три человека – Тоня, Лера и я. Когда Чистов в подробностях пересказывал мне свою беседу с невидимым Гущиным, я испытывал неловкость. Майор выглядел по-настоящему глупо. Еще глупее, чем в полночь на кладбище. Меня так и подмывало рассказать ему о моей утренней находке, но духу на это так и не хватило.

Глядя на то, как майор взволнованно показывал размеры ящика, на котором сидел, как рассказывал, что звук шел из могилы, я задумался о