– А профессор Воронин-то как узнал о кладе? – прозвучал наконец самый неприятный вопрос, на который Чистяков не хотел отвечать, о чем его жестами и просила Синицкая.

– Случайно. Еще в молодые годы, но это неважно, – махнул рукой Чистяков. – А вот я вам сейчас расскажу еще одну историю, которая случилась с одной молоденькой альпинисткой…

Игорь ринулся в пучину своих обычных баек. А сам вспоминал с теплотой старого профессора Воронина. Не хотел и не мог он судить старика, права не имел, потому что не прошел ужасов войны. А ведь Никита Савельевич, по молодости, а скорее под дулом автомата, вынужден был стать полицаем. Был он им недолго, всего несколько месяцев, и не в чем таком не участвовал. Каким-то образом пересеклись пути молоденького, запуганного немцами паренька и матерого фашистского гауптмана. Отступая со своей частью, Грот доверил парню свою тайну, велел хранить и беречь золото, обещая вернуться. Он же помог Никите Воронину тем, что уничтожил документы полиции. Так никто и не узнал о прошлом профессора, которое его так тяготило всю жизнь. После отступления немцев Воронин-старший уехал из тех мест, где его могли опознать как бывшего полицая. Рассказать обо всем он решился только незадолго перед смертью, и только Чистякову, который ему очень нравился. Он оставил в больнице письмо Игорю, которое спасателю передали после смерти Никиты Савельевича.

Когда туристы расползались глубокой ночью по палаткам, утомленные рассказами и байками Чистякова, он не удержался и поймал за руку девушку, которой дарил эдельвейсы.

– Я никому не рассказал, что в эту пещеру, где завален клад, есть еще один вход, – шепнул Игорь, с наслаждением вдыхая запах волос девушки с примесью горного солнца и альпийских трав. – Может, встретимся как-нибудь, и я покажу, а?..