словно боялся уронить. На самом деле он боялся другого. Ему пришло в голову, что в таких местах останавливаются с одной-единственной целью… Эту цель ему не хватило духу назвать даже мысленно.

– Позвольте…

Из рук окаменевшего Гущина–2 майор вытащил гарнитуру. Бросил ее на землю и с хрустом по ней прошелся. Подумал – и еще раз прошелся, что, в сущности, было лишним: попав под ноги майору, никакая вещь уже не могла вернуть свой прежний вид. Таков был вес этого человека. Когда Чистов полез в карман, Гущин-младший побелел – в буквальном цветовом смысле. Вероятно, решил, что тот ищет пистолет.

– Брат относился к вам очень тепло… – прошептал Гущин-младший, но в глазах его не было уверенности.

– В самом деле? – Майор выудил из кармана ключ от наручников. – Жаль, что в свое время он забыл мне об этом сообщить.

Чистов подошел к задержанному и снял с него наручники. Скомандовал:

– Вперед!

– В какой… перед?

– В любой!

Майор увидел, как задрожали губы Гущина. Было что-то музыкальное в сочетаниигубы Гущина. Что-то, может быть, от губной гармошки. Он удалялся быстро, при этом рывками, припадая на правую ногу. Прикрыв поясницу левой рукой. Судорожно оборачивался, ожидая выстрела. А выстрел всё не звучал. Более естественной его походка стала лишь после того, как майор вновь занял свое место на переднем сидении. Машина привычно охнула, а затем молодцевато хлопнула дверца.

– Поехали!

Поехали. В прежнем составе – исключая Гущина-младшего: отряд, что называется, не заметил… Среди прочего потому, что состав едущих менялся, так что в конце концов в машине остались майор, Тоня, Лера и автор этих строк. Да и машина, если разобраться, была уже другой. Куда же мы все-таки ехали? Помню, как Тоня потом сажала цветы. Сказала негромко:

– Ну, вот: теплый летний денек.

Где она их сажала – на даче, на кладбище, под окнами на 11-й линии? Мы с майором удивились точности ее замечания. Ни одного лишнего слова. Нет, разумеется, подобные вещи высказывались и до Тони, но в этот раз произнесенное ею было единственно возможным. В этой короткой фразе отразилось не только определенное время года, но и то, что его в Петербурге долго ждали и что оно не могло не прийти. Вот что способны сделать всего две частицы –ну ивот . Уподоблю их частицам, вынимаемым из просфор. Они в богослужении не главные, но без них нет службы. Если кому-то мое сравнение покажется не слишком удачным, напомню, что принадлежит оно не Роману Сладкопевцу, а обычному (пусть и старшему) лейтенанту.

– Ну, вот: теплый летний денек, – сказала моя бабушка, сажая цветы.

Говорю же: это очень известная фраза. Ею только и может сопровождаться посадка растений в летние месяцы. Может быть, как раз ее и произносят, занимаясь цветоводством на русском Северо-Западе. Высаживая, например, рассаду бархатцев – цветов мертвых. Бабушка тяжело опускалась на колени и совком взрыхляла землю. Солнце катилось за ближайший лес, было уже не жарко и безветренно. Я сажал цветы рядом и время от времени смотрел на бабушку. Думал, что это, может быть, последний теплый денек в ее жизни и что для нее он во много раз ценнее, чем для меня. Оттого-то эта фраза и запомнилась. То есть, я уже тогда знал, что ее запомню.

Голова идет кругом, и мысль расслаивается. Всё пытаюсь вспомнить, на чем же мы ехали. Ответ зависит от того, кто и куда. На черном минивэне марки «Фольксваген»? Помимо меня и майора, были брат погибшего, Лёлек в сопровождении конвоира, а также Тоня и Лера.

Подождите… Я путаю это с другой поездкой, внешне вроде бы похожей. Какова тогда была ее цель? Формально – навестить архив города Павловска. На деле же –пошуршать листвой . Старое, между прочим, петербургское выражение.

Опять я что-то путаю: листвы на земле тогда еще не было. Нечем было еще шуршать. Мы просто гуляли по Павловскому парку. Бездумно и беззвучно. Точнее, тишину нарушил я, обратив внимание гуляющих на обилие в этой парковой зоне руин. Выразил недоумение тем, что все сколько-нибудь крупные постройки парка отреставрированы, в то время как до малых архитектурных форм руки реставраторов не дошли.

– Это нарочно, – сказала Лера.

– Что – нарочно? – спросил я, подойдя к ближайшей руине. – Нарочно запущен процесс руинирования?

Лера улыбнулась.

– Это такая фишка при создании парка.

– И как же она называется?

– Руина.

Я не стал продолжать этот разговор. Даже отстал немного, чтобы обозначить легкую обиду. Этого, правда, всё равно никто не заметил…

Лера заметила. Подошла и взяла меня за руку. Поцеловала в висок.

– Прости.

Мы шли, держась мизинцами. Я почему-то думал, что так ходят только иностранцы. Ан нет: Чистов с Тоней шли точно так же. Это была довольно странная пара: толстый, тяжело ступавший майор и субтильная Тоня. Но было в этом и что-то трогательное.

Когда мы проходили мимо очередной руины, я все-таки не удержался и, приглушив нотки сарказма, спросил:

– И что же эти руины должны обозначать?

На этот раз мне ответил Чистов.

– А то, что всё на свете разрушается. Можно сказать, кончается. И жизнь тоже кончается, знаешь?

Теплый летний денек. Умом я понимал, что майор прав, но сказанного им не прочувствовал. Просто было какое-то ощущение тяжести.

– Мы же д-держимся за руки, – сказала Тоня. – Кто нас разлучит?

– Если поднимется настоящий ветер, какие там руки!

– Зачем он всё это говорит? – спросила шепотом Лера.

– Хочет ее позлить…

Я бросил взгляд на майора. Его лицо было мокрым от слез. Чистов остановился, и Тоня промокнула ему глаза бумажным платком. Мы прошли мимо них, как бы занятые беседой.

Они нас догнали.

– Просто мы з-знакомы с детства… – Не сбавляя шага, Тоня посмотрела на Чистова. – По какому-то недоразумению мы расстались на ч-четверть века, а теперь воссоединились. Но теперь настоящее – оно… Оно как бы распространилось на п-прошедшее, понимаете? И этих двадцати пяти лет – их, в общем, не было. П-правильно?

Она довольно долго ждала ответа. Хруст гравия на дорожке вырос до шума камнепада. Чистов взял ее ладонь и прижал к своей щеке.

– Всё как-нибудь устроится…

Тоня остановилась и положила руки ему на плечи.

– Для этого ты д-должен перейти на другую работу. – Поймав удивленный взгляд майора, Тоня добавила: – Страшно сидеть дома и д-думать,