Белгрейвия – резиденция его семьи в Лондоне, основанная еще перед Первой мировой войной, – располагала достаточным числом слуг и автомобилей. Когда Брет получил высокий пост, и речи не было о том, что он может оставить свою привычку к изнеженной жизни. Он и не собирался садиться за руль.

– Вот так, – сказал Брет, дочитав записи последних бесед со Штиннесом, и спрятал напечатанные на машинке листы снова в кейс. Это чтение не привело его в хорошее расположение духа.

Бервик-Хауз, красивый старинный особняк из красного кирпича, был построен задолго до того, как этот строительный материал стал связываться с обликом более новых и вовсе ничем не примечательных провинциальных коттеджей. Это была попытка скопировать загородный дворец Рена, относящийся к восемнадцатому веку. И военное ведомство, к которому это здание перешло после Второй мировой войны, без всяких сомнений, было привлечено рвом, окружающим здание.

Сам дом не был виден с дороги, он становился заметным только после того, как автомобиль сворачивал возле указателя, на котором значилось, что этот дом принадлежит школе министерства социального обеспечения. Я полагал, что это название наиболее непривлекательно для обитателей Бервик-Хауз. У ворот вышла некоторая задержка. Мы проехали через наружные ворота и попали на замкнутую площадку, где находились устройства для проверки каждого въезжающего автомобиля. Они знали, что мы приедем, и черный сверкающий «бентли» Брета тоже был им хорошо известен, но они приступили к формальной процедуре. Тэд Рэйли захотел увидеть не только наши с Бретом удостоверения личности, но и нашего шофера Алберта. Тэд был пожилой человек, который когда-то работал у моего отца. Я его хорошо знал, но он не подал вида, что узнал меня.

– Хэлло, Тэд!

– Доброе утро, сэр! – Он был не из тех людей, которые злоупотребляют старыми знакомствами.

Тэд был капитаном сил безопасности в Берлине после войны. Он связался с дельцами черного рынка с Потс-даммерплац, и мой отец поспешил как можно скорее отослать его обратно. В Берлине Тэд время от времени приносил моей матери вестфальскую ветчину, и когда отец узнал, что Тэд крутится на черном рынке, он пришел в бешенство, потому что считал это попыткой как-то втянуть туда и нас. Теперь Тэд был совсем седой, но для меня он был все тот же мужчина, который, когда я был маленьким, каждую неделю отдавал мне свой рацион шоколада. Тэд Рэйли взмахом руки разрешил нам проехать. Другой человек открыл нам следующие ворота, а третий позвонил по телефону в проходную здания.

– Неотесанные мужики, – произнес Брет с таким видом, будто я должен записывать его высказывания и использовать их при следующих визитах.

– У них просто ужасная работа, Брет, – сказал я.

– Им бы надо поставить сюда военную полицию. Эти люди совсем спятили. Проверяют меня. Они прекрасно знают, кто я такой.

– Военная полиция уж очень похожа на копов, Брет. Они должны носить штатскую одежду и выглядеть как гражданские люди.

– Как раз вот эти и выглядят как гражданские люди, – сказал презрительно Брет. – Вы можете себе представить, как бы они справились с попыткой вооруженного вторжения на эту территорию?

– Но они, по крайней мере, надежны и не привлекают внимание жителей. Они все тщательно проверены, а Тэд Рэйли, их старший, это человек, за которого я мог бы поручиться жизнью. Самое главное, эти люди не берут взяток от репортеров и тайком пронесенного джина от заключенных. Конечно, они не смогут дать отпор вооруженному подразделению.

– Спасибо, что вы мне это объяснили, – саркастически заметил Брет. – Теперь я отношусь к ним гораздо лучше.

Он смотрел в окно, пока мы проезжали мимо небольших коттеджей, где жила охрана, и низкого серого здания, где иногда проходили совещания. Вид был унылым, как и всюду, где можно заметить колючую проволоку и охранную сигнализацию.

Мы переехали через ров по старинному мосту. И только когда автомобиль вырулил во двор, стало видно, в каком состоянии на самом деле находится это здание: словно в кинофильме – левое крыло немного больше фасада, поддерживаемого огромными деревянными подпорками. Эта часть дома сгорела дотла, когда пилот «люфтваффе» сбросил сюда весь груз зажигательных бомб, пытаясь облегчить поврежденный самолет и набрать высоту. Это ему не удалось, и через шесть миль его «хейнкель» рухнул на землю, сбив часть шпиля с деревенской церкви.

Лондонский Центр допросов был современным вариантом того, что раньше называлось лондонской окружной тюрьмой, где важные нацистские преступники ожидали суда, находясь в руках отдела по расследованию военных преступлений. Признаки тех дней еще не полностью исчезли. Кое-где виднелись остатки плакатов военного времени, и в подземных камерах, как мягко назывались карцеры, уцелели знаки, которыми узники отмечали дни заточения.

Когда мы появились, весь руководящий состав лондонского Центра допросов был уже в сборе. Без сомнения, это объяснялось тем, что делом начал заниматься лично Брет. Когда я приходил в этот дом, меня встречали и провожали обычным «хэлло» и скрипом пера при подписи, а Брет для них был весьма важной фигурой, так что и сам комендант, и его помощник находились на своих местах.

Комендант, громадный мужчина лет тридцати с тяжелой нижней челюстью, черными гладко причесанными волосами и тоненькими ухоженными усиками, напоминал Валентино в ролях подлецов. Как бы для довершения сходства, он курил сигареты в янтарном мундштуке. Как и его помощник, он был в черных брюках и белой рубашке с черным галстуком. Мне показалось, что они оба хотели бы одеть весь персонал в настоящую униформу, предпочтительнее с золотыми галунами.

Офис коменданта представлял собой большую комнату, отделанную панелями и с красивым камином. То немногое, что говорило о деловом назначении комнаты, был небольшой письменный стол в углу, две металлические полки для папок и картотека на подоконнике. Он предложил нам выпить что-нибудь, посидеть и поболтать, но Брет отказался.

– Дайте мне посмотреть, – сказал комендант, подходя к картотеке, и принялся перебирать карточки, будто этот Штиннес был не единственным, кто здесь содержался.

– Садов… А, вот он: Садов Николай.

Он вытащил из картотеки фотографию и бросил ее на стол жестом человека, выигрывающего партию в покер. На снимке был Штиннес, глядящий прямо в камеру. Поперек груди у него был номер.

– Обычно он называет себя Штиннес, – сказал я.

Комендант уставился на меня, будто видел впервые.

– Мы не позволяем людям, которые находятся у нас, всякие фантазии. Если дать им возможность использовать псевдонимы, они далеко зайдут.

Он положил сигарету и вытащил карточку из картотеки ровно настолько, чтобы можно было прочитать сделанную на ней от руки надпись, причем мизинец держал так, чтобы не потерять нужное место. Впрочем, этот прием известен