Наблюдает, как дружно рыбьи экскременты втягиваются в пластиковую трубку и несутся по ней в ведро. В этом свободном перемещении воды ему видится какое-то даже волшебство. Он, конечно, понимает, что фокус основан на разнице в уровнях, но происходящее всё равно кажется ему в хорошем смысле неестественным. Ему, аквариумисту Гущину, без тридцати пяти лет подполковнику. Эти события и факты представляются майору первоклассными пробелами, и он просит Литвиных оформить их по принятому для пробелов единому образцу, влить в общее собрание, а главное – закачать в память Иван Иваныча, предоставляя машине шанс на очеловечивание. Если я считал своим долгом описать ход событий в земной части этого дела, то уж тем более останусь верен этому долгу и в потустороннем сегменте. Моей особенностью как повествователя является то, что я балансирую между двумя мирами – и обладаю здесь, что называется, эксклюзивным опытом. Некоторые в этом пункте даже сравнивают меня с Данте. Я таких сравнений не поддерживаю… Ну, в самом деле не поддерживаю. Но и не отвергаю. И если уж быть совсем откровенным, то упоминание великого флорентийца в связи с моей скромной персоной мне где-то приятно. Находятся, однако, и те, кто называет меня недостоверным рассказчиком. Мол, всё, что я описываю, – это мои личные тараканы. Моя, дескать, выдумка, результат мучительного процесса восстановления после автокатастрофы. Спорить с этими людьми смешно. При встрече стоило бы у них спросить, что, собственно, они считают достоверным. Есть достоверность высшего порядка, которая этим господам и не снилась. Мог бы еще спросить: а к Данте претензий по части достоверности не возникало? Но не спрашиваю. Ограничиваюсь немой улыбкой. Я вообще редко отвечаю на замечания критиков. Зачем? Слово мое сказано. Если есть в нем какая-то сила, то оно само преодолеет все препятствия. Если же оно бессильно, то для чего оно вообще и нужно? Что бы там ни говорили мои хейтеры, я прекрасно отличаю правду от лжи, и меня в обмане не упрекнешь. Об этом свидетельствует хотя бы то, что загадка Бармалеевой улицы раскрыта. Случается, мой литературный наставник Прохлада спрашивает меня, как я отношусь к той или иной негативной рецензии. Я же ему отвечаю, что никак: это критики не обо мне пишут. Это они, Филипп Семенович, о себе пишут. Каминный зал пансионата был оплачен заранее, и мы подтвердили бронирование. Это сделала Галина как обладающая всей полнотой прав живого человека. Всё это время мы могли там общаться в спокойной товарищеской атмосфере, с видом на Залив. Хотя, положа руку на сердце, место большого значения не имеет. По ходу пьесы выясняется, что в эти странные дни нам с майором дано переноситься в любую точку земли. Чем мы и пользуемся. Дело развивается так. Душа Жанны просит душу Чистова сказать вкратце, о чем предполагается разговор. Чистов, будучи душой сентиментальной, отвечает, что о любви. В качестве вещи само собой разумеющейся Жанна предполагает, что по-настоящему говорить о любви можно лишь в Париже. Вот тут-то мы и узнали о своей неограниченной мобильности. Лети куда душа желает. В Париж? Пожалуйста! Душа майора приглашает нас в путешествие: все, кто хочет, могут переместиться в город на Сене. Кто не хочет, может оставаться в городе на Неве. Забегая вперед, скажу, что все единогласно проголосовали за Сену. Базой нашей по-прежнему остается Праздник души . В интервью меня порой спрашивают, в чем я вижу преимущество подобных мест. Отвечаю: в отсутствии суеты. А может быть, еще и в дистанции, которая неожиданно образуется в отношении всего, что человека окружало. Это, знаете ли, хорошо выражено у Тютчева: Брала знакомые листы И чудно так на них глядела — Как души смотрят с высоты На ими брошенное тело… Вы не видели, как души смотрят с высоты? Я видел. И знаете, какие здесь офтальмологические особенности? Видишь всё, о чем ни подумаешь, – во всех деталях. Что важно: видишь таким, каким ты его созерцал когда-то. Возьмем, к примеру, деревянный дом у железнодорожной станции Удельная. В 1964 году он был впервые замечен моим дедом, тогда – подростком. «Уютное место, – подумал дед. – Здесь я мог бы разместиться со своей возлюбленной или даже с женой. Рамы, конечно, не выдерживают критики, падут от первого же порыва ветра. Но это всё вещи поправимые. Не страшно даже то, что дом стоит у железной дороги, отчего в нем дрожит и качается вся мебель. Это, по большому счету, даже приятно». И вот, представьте себе, в прошлом году деда везут на операцию, и, вдыхая усыпляющий газ, мой дед видит это самое строение. Не его жизни дом, а дом его мечты. Вернувшись домой после операции (его разрезали и тут же – как безнадежного – зашили), он рассказывает мне об этой картинке. – Дом с флигелем? – спрашиваю я его, чтобы оттянуть обсуждение операции. – Почему с флигелем? – удивляется дед. – Потому что таким его построили. – Никакого флигеля там нет. Я вхожу в интернет, нахожу дом и показываю деду. – Не может быть, – говорит дед после паузы. – Что ты об этом думаешь? – Думаю, что флигель пристроили позже. Он погружается в молчание. Поднимает голову: – Всё у тебя как-то слишком просто. Но будем жить так, будто этого не произошло. Жертвы аварии дружно кивают. Пауза. – В конце концов, это нам ничего не стоит, – вступает в разговор душа конвойного. – Если бы люди делали друг другу то, что им ничего не стоит, жилось бы уже гораздо легче, – констатирует душа Жанны. – Что же касается этого дома, то могу подтвердить, что когда-то он был без флигеля. Мимо него меня ребенком водили в детский сад. При этом флигель появился довольно давно; так мне, по крайней мере, кажется. Странно, что ваш дед не заметил этой перемены. Моя душа улыбается. Привычно садится на стул верхом, кладет руки на спинку, а на руки – подбородок (есть ли он у души?). Говорит: – Просто мой дед жил в другой части города, а на Удельной – не появлялся. – Правильно, – поддерживает душа Жанны. – Не возвращайтесь туда, где были счастливы. Тут становится смешно душе конвоира: – Так ведь он только мечтал! – И был счастлив, – металлически произносит душа Жанны. – Готова подтвердить это где угодно, вплоть до товарищеского суда. – Ну-ну, друзья мои! – душа майора трет ладони и складывает их в замок. – Это не повод для