вокруг своей оси, он показывает рукой на заснеженную станцию и посиневший от мороза лес. Но смерти он, как говорится, не боится. Боли – боится, а смерти – нет. Пышкин Я уже перечислял всех, кто ехал в той злосчастной машине. Внимательный читатель, я думаю, заметил, что в ней не было одного подозреваемого – Пышкина. Дело в том, что для майора он перестал быть подозреваемым. Алиби художника казалось Чистову железным. Мне же, скажу честно, оно тоже казалось железным, но на этом железе я видел и ржавчину. Тот случай, когда подозрение падает на того, кто вне подозрений. Да, накануне катастрофы автор этих строк ездил по просьбе майора в галерею «Цикада». Алиби Пышкина оказалось абсолютным. В день гибели Григория открывалась его персональная пышкинская выставка, и весь этот день наш художник провел в галерее. Нарисовался там в 11 утра и внес последние поправки в развеску картин. Дальнейшая хронология такова. В 12:00 стоял рядом с директором «Цикады» во время приветственного слова. В нем директор напомнил присутствующим, что в качестве материала для работы Пышкиным выбирались по преимуществу известные картины, которые он на всякий случай еще раз назвал. Чтобы никто не подумал, что в живописи мастера компиляции есть хоть какая-то отсебятина, сотрудники галереи указали на табличках и менее известные источники его творчества. Всё это, по словам директора, было переплавлено в бурлящем котле пышкинского таланта. Все картины-источники ждали часа, когда к ним прикоснется бестрепетная рука Пышкина, и – дождались… Беззаветный труд художника дал им шанс на вторую жизнь, хотя (директор хихикнул) и в первой они чувствовали себя неплохо. Несмотря на жизнь за границей, Пышкин, по его словам, ориентировался прежде всего на отечественные образцы. Картины же иностранцев (Боттичелли, Микеланджело, Рафаэля, Тициана, Рубенса и др.) использовал лишь эпизодически. Подводя итоги, выступающий подчеркнул, что творчество Пышкина является хорошим примером импортозамещения. В 12:10 Пышкин выступил с ответным словом. Сказал, что будет немногословен. За него (небрежный жест в сторону картин) говорит его творчество. Поблагодарив галерею за поддержку, живописец выразил уверенность в том, что открытие этой выставки – не только его личное событие, но и праздник всего мирового искусства, в значительной степени отразившегося в его полотнах. На этом Пышкин отошел от микрофона, но, поколебавшись, вернулся. Как бы для маленького постскриптума. Хотел лишь добавить, что в годину невзгод творец должен быть со своим народом. Это не значит, что он не может эвакуироваться телесно, но душой – душой обязан быть в гуще борьбы и являть примеры беспримерной смелости. Недавно вот назвали его первой скрипкой европейского свободомыслия. В том смысле, что главной скрепкой. Потому что должен же кто-то всё скреплять. – Скреплять и скрипеть, – добавил директор, но Пышкин этого не заметил. Поехал он, скажем, недавно в город Торжок – помочь открыть очередную конференцию: что-то там у них заклинило, и она не открывалась… Ну, он ее, конечно же, открыл. Подарил местной школе кассу букв и слогов. Впоследствии, правда, выяснилось, что все они – до последнего слога – краденые. В 12:40 Пышкин сглотнул слюну и поперхнулся. Директор галереи, давно уже впавший в уныние, воспользовался моментом и предложил собравшимся перейти к полотнам мастера. Они размещались в двух больших залах. Первый зал назывался коротко: «Брак». Даже не будучи специалистом в живописи, в одной из картин я узнал «Сватовство майора»: Маргарет Тэтчер пытается задержать убегающую в слезах Ангелу Меркель, а в дверях подкручивает усы Берлускони. В глубине комнаты, символизируя несправедливость мироустройства, стоит на голове Анналена Бербок. Второй зал носил название «Иван Грозный убивает…». Там, среди прочего, висели несколько картин, на которых Иван Васильевич убивал каких-то недревнерусских персонажей. Как объяснил мне директор галереи, изображенные были художниками, в разное время выставлявшимися в «Цикаде». Исключение составляла последняя по времени картина, отразившая расправу грозного царя с автором стихотворения «Клеветник и клептоман.» Безрадостным фоном на отдельных полотнах белела верещагинская гора черепов. По словам директора, Пышкин болезненно относился к тому, что в галерее выставляется кто-то кроме него. Не довольствуясь уничтожением конкурентов мощью своей кисти, он писал также письма властям, где рассказывал об истинной сущности этих людей. Каково же было мое удивление, когда в одном из убиенных я узнал Григория Литвина, который, оказывается, тоже выставлялся в галерее «Цикада». Если Пышкин способен был убить Литвина в художественном пространстве, то не мог ли он сделать это в пространстве реальном? Отвечая на поставленные мной вопросы, директор вызвал к себе куратора пышкинской выставки. Продемонстрировав фотографии, сделанные в день открытия (они сопровождались указанием даты и времени), куратор заявил, что у Пышкина стопроцентное либидо, которое, как позднее пояснил директор, его сотрудник иногда путал с алиби. Что ж, хорошо… Позволю себе только напомнить, что в детективах преступником часто оказывается человек с самым прочным алиби. Из материалов дела. Василий Новоселов, 78 лет. (текст загружен Иван Иванычу) Детская была такая мечта – машина… Не машина – ковчег. В нем я собрал близких людей. Там немного тесно было, зато уютно. Лежали на сиденьях, на полу – в общем, каждый квадратный сантиметр площади использовали. Ну, и машина была обширная, я ее будто специально для нашей поездки собрал. (На экране возникает мутное изображение гигантской коробки на колесах – с сиденьями, ступеньками, полками, на которых лежат какие-то люди.) Кроме родни и друзей я пригласил еще воспитательницу детского сада – тихую, улыбчивую, никогда на меня не кричавшую. Остальных оставил в детском саду. И вот едем мы, значит, в этой машине, и я, конечно, за рулем, и в ней теплынь такая и тишина, что никому даже двигаться не хочется, все наслаждаются местом злачным, местом покойным, а за окнами – ну, просто ад кромешный: буря, метель, камнепад… Не знаю, куда мы едем, хоть я и за рулем. Меня все спрашивают, а я не знаю. Пожимаю плечами – мол, цель не важна, важно движение. Плохо, что ли, им так ехать? Нет, отвечают, как раз наоборот – хорошо, а спрашивали – так, чтобы спросить что-нибудь. Что-то такое грохочет по крыше – то ли камни с гор, то ли град размером с куриное яйцо. Раздается голос мамы, зовущий обедать. А мы, оказывается, под столом сидим – там длинная скатерть с бахромой, – и так мне не хочется это движение прекращать, что просто не могу передать. Это был самый уютный вечер в моей жизни – таких уж больше не было. Не только в моей жизни, но и в жизни