тех, кто сидел там со мной. Лица их ясно вижу до сих пор, но имена не сохранились. Помню только, что одну девочку звали Магда. Когда мне в жизни бывало трудно, я старался вызвать это воспоминание, и меня накрывала волна уюта. Вскоре, я думаю, мне предстоит далекая поездка – самая, может быть, далекая в моей жизни. Здесь всё меня переживет, думаю я вслед за поэтом. Любой из тех, с кем сейчас общаюсь, будет рассеянно созерцать колыханье травы, бег облаков, слушать удары волн или, там, сводку новостей в то время, когда мне это станет уже недоступно. Будет, сев на скамейку верхом, выжигать на ней увеличительным стеклом свое имя. Вася Колин. Или, допустим, Коля Васин. Наведет он как следует фокус, и от шершавой поверхности скамейки, медленно обогнув массивное стекло, начнет подниматься тонкая струйка дыма. Такого рода струйки исходят обычно из трубок и сигарет. Пахнут табаком. А здесь – горелой древесиной. Тоже, между прочим, не лишенный приятности запах. У древесины, однако, бывает еще один запах. Имею в виду, конечно же, запах шпал. Уж не знаю, чем они там пропитываются, но, приходя с бабушкой на станцию, не мог от них оторваться. Были эти шпалы сложены у края платформы. Я стоял и втягивал этот запах ноздрями. Многие втягивали – и не стеснялись этого. Даже бабушка. Замирали на мгновение и, получив свою дозу, садились на электричку. Или наоборот: выйдя из электрички, встречали соседей по даче. Останавливались как бы для разговора, а сами самозабвенно нюхали шпалы. Потому что просто вот так остановиться и нюхать было не принято. Двойное было удовольствие: беседовать и одновременно вкушать волшебный аромат, исходящий от грубых, если вдуматься, предметов. Прихлопывать комаров на голом плече. Говорить, что на одной даче полкý прибыло: приехали с грудным ребенком, назвали Евграфом. Теперь от Евграфа такой ор, что только уши затыкай. А на другой, соответственно, убыло: зимой не стало Ивана Сергеича по прозвищу Жизнь Молодая . Он потому что всех приветствовал вопросом: как жизнь молодая? При этом был неболтлив, и вообще – говорил тихим голосом. Идеальный был сосед. Девяноста шести, если не ошибаюсь, лет. Он в эту дачу семьдесят лет назад въехал, когда поселок только строился. Высокий, мускулистый. Он тогда один – бревно на второй этаж затаскивал! А в последний год едва ноги волочил, да к тому же в росте потерял сильно. «Теперь будем о нем говорить только в прошедшем времени», – почесав плечо, сказала соседка, учительница русского. Знала русский язык лучше всех в поселке, возмущалась, что никто в дачном кооперативе не склоняет числительных. И ведь правда, не склоняли. Обо мне когда-нибудь тоже будут говорить только в прошедшем времени… Я хочу, чтобы в прошедшем времени обо мне говорили хорошо. Поймал себя на том, что чаще стал подавать милостыню. Смешно, конечно, но правда есть правда. Прекратить, что ли, подавать вообще? Знаю, что по крайней мере один человек сохранит обо мне благодарную память. Моя внучка. Вчера мы с ней, как в моем детстве, сидели под столом, и я рассказывал ей, в какой замечательной машине мы едем. И она тоже спросила, куда едем, и я, как семьдесят лет назад, ответил, что, мол, разве это важно, и она подтвердила, что да, не важно. И дул ветер, и барабанил град, а нам было очень уютно. И она вдруг сказала: дед, не умирай, потому что мне не с кем будет ехать. Что прикажете здесь отвечать? Что буду жить вечно? Я сказал, что если вдруг случайно и умру, то ненадолго. Она этого даже не заметит. Жанна Париж. Стоим на Больших бульварах, рядом с уличным кафе. Душа майора предлагает занять места, но не всем это предложение по душе. Души, по мнению Литвина, не приспособлены к питью кофе, они не могут его даже заказать. И все-таки все рассаживаются вокруг самого большого стола. Как и ожидалось, к этому столу никто из официантов не подходит, но вот что удивительно: не подходят и посетители. Своим присутствием мы придаем столу своего рода экстерриториальность. Одна парочка двинулась было к нам, но на полпути словно бы споткнулась, замахала руками и пошла прочь. Нас не видят, но чувствуют. Такое вот мирное сосуществование двух миров. Лицо Жанны выражает восхищение, с которым она тут же справляется, и в обычной своей ленивой манере просит Чистова напомнить, что именно в ее жизни его интересовало. Что ж, можно и напомнить. Имелось в виду чрезмерное влечение к мужчинам, приведшее Жанну к столь плачевным последствиям. Когда оно впервые проявилось? Душа Жанны смотрит на душу майора с улыбкой. – Вы оперируете неопределенными понятиями. Что значит чрезмерное? У каждого своя мера – начнем с этого. Вы спрашиваете: когда? Ну, уж не в детском саду, правда? В школе, конечно. Где же еще? Если это важно для следствия, готова сообщить подробности. На лице майора отражается сомнение, но все присутствующие считают, что в данном расследовании не должно быть закрытой информации. В этот момент в кафе входит медсестра и сообщает, что меня ждут для очередной операции. Уже удаляясь, за спиной я слышу, как кто-то выражает удивление, что мне всё еще делают какие-то операции. Медсестра растерянно оборачивается, ища глазами сказавшего. Не найдя его, она поясняет кому-то в пространство, что я действительно составляю исключение, перепрыгивая из одного мира в другой. Пора бы ему уже определиться, советует тот же голос, и медсестра безадресно кивает. Говорит, что так будет легче всем. В первую очередь – ему самому . Судя по тому, как медсестра вертит головой, присутствующих она не видит – только слышит. Со всей возможной деликатностью я беззвучно советую медсестре не говорить обо мне в третьем лице в моем присутствии. По крайней мере, пока я жив. Мое тело лежит на койке в углу палаты, под самым окном. Выглядит, прямо скажем, так себе. Медсестра находит в себе силы извиниться (тоже беззвучно), и легким наклоном головы (утопающая в подушке, моя голова и в самом деле дернулась) я даю ей понять, что она прощена. Примирительным голосом добавляю, что и так лишаюсь интересного рассказа Жанны, а до некоторой степени – и своей субъектности, отчего присутствующие вздрагивают, поскольку не ожидали от меня таких слов. Поставив сестру на место со всей душевностью, я спрашиваю, далеко ли отсюда моя операционная. Нет, оказывается, недалеко, непосредственно за стеной. Выясняется, что, хотя я еще не вполне покойный, пространство и время мне предоставляются уже