в облегченном виде: они сами идут мне навстречу, и я уже не должен их преодолевать. Я слышу, как, входя в операционную, сестра делится с кем-то своими впечатлениями. У нее возникло твердое ощущение того, что в течение нескольких минут она была в Париже. На этих словах от нее начинает пахнуть духами «Chanel № 5». Дальнейшего я не слышу, поскольку душа моя вновь покидает больницу. Вернется ли? Да, теперь я не литературный демиург – и вместо величавого знания всех обстоятельств пропущенные мной вещи должен суетливо выуживать из их самовидцев. Рассказ Жанны, как мне говорили, был довольно ярким, но не сногсшибательным, поскольку либидо у слушателей практически отсутствует. Теперь это обычная информация, неотличимая от тривиального алиби в ближайшей блинной. В последнем предложении, кажется, некий переизбыток аллитераций. Где-то я их определенно слышал. Или услышу? Право, после автокатастрофы я порой натурально заговариваюсь: аварии, как известно, случаются не только на автотрассах, но и в головах. В сухом остатке: к специфическому своему ремеслу Жанна пристрастилась довольно рано. Ее отношение к работе немеркантильно, но является, по ее мнению, родом призвания. Далее, по словам рассказчицы, идет в буквальном смысле голая фактография. Повествование течет спокойно и неторопливо. Итак, чему же она была свидетельницей на Бармалеевой? Услышав шаги на лестнице, женщина привычно приклеивается к дверному глазку – и видит Лёлека, подходящего к двери Литвиных. Дверь странным образом приоткрыта. Лёлек, однако же, не заходит, а звонит. Прождав минуты полторы, он входит – и вскорости выходит. Замечательно выходит… – Вскорости – это сколько? – спрашивает душа Чистова. Зная расслабленный образ жизни Жанны, он понимает, что вскорости в ее представлении может длиться довольно продолжительное время. Нет: судя по тому, что в ожидании Лёлека ею было выкурено полсигареты, речь шла о минутах двух-трех. Но это не так уж мало. Душа конвоира замечает, что за это время она успела бы прикончить всех жильцов этой лестничной площадки. Душа майора благодарит конвойного за комментарий и говорит, что придерживается ровно того же мнения. Теперь, с его точки зрения, важно, чтобы это мнение разделил подследственный. – Разделяешь? – интересуется душа конвоира. – Отнюдь, – отзывается душа Лёлека, и все разом поворачиваются в его сторону. – Как вы сказали? – переспрашивает душа майора Чистова. – Я сказал: отнюдь. – Душа Лёлека испытывает легкий дискомфорт, смешанный с гордостью. – Сказал и сказал, да? Мало ли что говорю, да? – Это Париж так действует, – задумчиво говорит душа Литвина. – Знакомая история. Жаннина душа – Лёлеку: – Ты сейчас говоришь, как профессор. Даже я не позволяю себе таких слов. Легкий ветерок теребит края тента. Пахнет жареными каштанами и бензином. Лёлек явно смущен. Уголовно-процессуальное выражение лица сменяется почти что растерянностью. Он краснеет. – Вы не мечтали стать профессором? – интересуется душа Литвина. На заднем фоне возникают пневматические эффекты – так, будто кто-то зажимает себе рот, чтобы не расхохотаться. Это душа Жанны. Подавляя приступы смеха, она произносит сдавленным голосом: – Конечно, мечтал, как всякий мальчишка! Кто в детстве не мечтает стать профессором… Чего вы смеетесь, господин конвоир? Теперь Жанна уже открыто хохочет. Все вздрагивают, потому что конвоир запевает без предупреждения: Не для меня цвету-у-ут сады, В долинах рощи расцвета-а-ют… Сильный грудной голос. Талантище. Самородок. Автор этих строк не в силах скрыть восхищения. Он говорит, что конвоиру бы в Италию, в Ла Скала. Но поющий связан по рукам и ногам работой. По крайней мере, по рукам – поскольку к нему пристегнуто сопровождаемое лицо. Лёлек демонстрирует замысловатый жест, призванный подчеркнуть, что жизнь сложна и многообразна. Внезапно он осознаёт, что рука его свободно двигается: до сих пор он был вроде бы прикован к своему собеседнику наручниками… Под ироническим взглядом конвоира делает несколько энергичных взмахов обеими руками. – Привык уже за ручку-то ходить? – конвоир улыбается. Подследственный соединяет руки в замок и, мягко наклонив голову, произносит: – Ну что ж, уважаемые, вернемся к нашим неправильным глаголам? Посреди немой сцены душа Лёлека сутуло проходится до ближайшего платана. Кладет ладонь на ствол и смотрит, как прямо сквозь нее ползут муравьи. Однажды он шел по улице мимо какой-то телестудии (ему тогда было безразлично, где ходить). К нему подошел оператор и спросил, не мог ли бы он уделить два часа своего бесценного времени и поучаствовать в съемке учебного фильма о неправильных глаголах. У Лёлека тогда как раз было время… В руках майора мелькнули блокнот и ручка. – Как фильм назывался? Лёлек ответил не сразу, словно перебирал названия снятых при его участии фильмов. – «Неправильные глаголы». Там он играл студента из юго-восточной Азии, который приехал в РФ, чтобы понять английские неправильные глаголы. Он – совесть своего курса. На семинаре вдруг начинают говорить о посторонних предметах, и этой фразой он возвращает коллектив к основной теме. – Это что же за глаголы такие? – спрашивает, прислонясь к платану, душа конвоира. – Не могу знать, – отвечает душа Лёлека. – Мне дали на бумажке только одну фразу. Какие-то они, короче, сильно неправильные, да? Душа конвоира хмурится. – Всякая антигосударственная деятельность начинается с неправильных глаголов. Это замечание полностью игнорируется Лёлеком. Войдя во вкус, он рассказывает, как однажды менял трубы в квартире какого-то медицинского светила. По окончании работ левый по убеждениям медик повел рабочих в ресторан. Показывает, как профессор ел (в руках его вилка и рыбный нож), как пил, промокал губы салфеткой, доставал портмоне и, расплачиваясь, одну за другой извлекал из него купюры. Профессорская жизнь предстает во всём ее блеске. На слове блеск душу Лёлека прерывает душа Литвина. – Ты, кажется, увлекся, приятель, – Литвин произносит это, явно скучая, – ведь к нашему расследованию это отношения не имеет. – Имеет, – возражает душа Чистова, – и самое прямое, потому что всё входит в причинно-следственную цепочку… Да и не цепочка это, а скорее кольчуга, где все звенья связаны воедино. Если одно из звеньев прохудится, изделие выходит из строя. Литвин пожимает плечами. – Если поломка одного звена обрушивает всю систему, то после этого всегда означает вследствие этого . Потому что всё на всё влияет. – Так оно и есть. – Извиняющаяся улыбка Чистова. – И не я это заметил. Лицо Лёлека отражает мыслительный процесс. – Хорошо сказал, да? Всё, понимаешь, на всё влияет, да? Литвин хлопает его по контуру плеча, но рука проходит сквозь Лёлека. Подозреваемый улыбается. Собственно, они оба подозреваемые. Появившись