горшками – в том числе на крышах машин. Очень нарядно, почему бы нет? Особый час – поздние летние сумерки, когда становится чуть свежее и, пожалуй, тревожнее. Уже не всё видно. Мимо нас проносятся неведомые вихри и встречные фары. Над головой зияет бездонное черное небо, и от растворения в нем спасает лишь маленькая кабина нашей автомашины. Мы едем, прижавшись друг к другу, и, ощущая тепло открытой кожи, не испытываем серьезного беспокойства. До чего же нас потом разбросала жизнь – до чего же! Если бы знал это тогда, разрыдался бы самым бессовестным образом. Но я не знал – и не разрыдался. А теперь рыдать поздно. Лёлек Париж. Кафе на Больших бульварах. Входит душа Галины. Не входит – (по)является. – Скажу о том, что произвело впечатление конкретно на меня. – Непродолжительное время она молчит. – Общаясь с месье Лёлеком, я вдруг поняла, что он просто создан быть профессором. Что-то пошло не так, и уважаемый Лёлек пополнил ряды мелкого криминала. Но всё в нем до последнего винтика готовилось не под эту историю. – Париж нашему Лёлеку к лицу, – замечает с улыбкой душа Тони. – Я не первый год конвоирую отечественное население, – говорит душа конвоира, – и людей хорошо чувствую. Уже одно то, как аристократично этот человек сидит на корточках, свидетельствует о его тонкой душевной организации. – А постоянное использование вопросительного да? – тоже ведь о чем-то говорит! – Все свои высказывания Литвин сопровождает улыбкой. – Этот человек пребывает в постоянном и непрерывном диалоге. Душа Чистова внимательно смотрит на душу Лёлека. Ее удивляет, что человек имеет вроде бы предназначение, но что-то, действительно, идет не так, и всё развивается по прямо противоположному сценарию. Не то чтобы душа Чистова верила в академическое будущее Лёлека – просто по ей одной известным причинам она была убеждена, что Лёлек по натуре – не убийца. Такие случаи определяются как проявление интуиции. Интуиция – это тоже знание. Не уложенное в слова, не явленное сознанию, но – знание. Точнее – предзнание, которое дает опыт. Опытный опер в толпе безошибочно узнает уголовника, опытный таможенник, взглянув на проходящих досмотр, без труда определит, кто и что везет. Не открыв еще ни одной сумки – скажет. У него свой сканер. После тщательного обдумывания майор дает приказ освободить Лёлека из-под стражи. О приказе Чистов объявляет во всеуслышание. Раздаются дружные аплодисменты. В ответном слове Лёлек благодарит полицейское подразделение Чистова, прокуратуру и самого майора. – Кстати, вы всё еще майор? – интересуется Литвин. – Здесь признаю'т ваше земное звание? Чистов задумывается. – Если мы возьмем «Божественную комедию» Данте, то герои там взаимодействуют, сохраняя в потустороннем мире свои земные должности. Разумеется, на небесную иерархию их чины никак не влияют, но в качестве небольшого штриха к сформировавшему их прошлому они очень даже уместны. Что-то вроде графского титула в современной Англии. Но мы, кажется, отвлеклись. – Это я виноват, – говорит Литвин. – Я спросил вас, майор ли вы еще, вовсе не с тем, чтобы обидеть, и легитимность вашего чина ни в коей мере не ставил под сомнение. Майор берет в руки пульт, нажимает на кнопку, и на одной из стен с жужжанием разворачивается экран. Сразу же выясняется, что экран не только дает изображение, но и способен постепенно обретать глубину и бытийность. Преображение экрана осуществляется без всяких 3D. – Мне важно понять, – продолжает майор, обращаясь к Лёлеку, – какого лешего вы оказались в этой квартире? Лёлек морщится и произносит утомленно: – Я ведь уже говорил: смс-сообщение… – Которое вы стерли… – Которое стер. Открытый взгляд Лёлека – человека, которому нечего скрывать. Постепенно на экране проявляется смс-сообщение, действительно приглашающее Лёлека посетить квартиру Литвиных. – Deus conservat omnia, – комментирует Чистов. – Бог сохраняет всё. Даже то, что мы стерли. И каждое наше слово будет нам предъявлено, и за каждое мы ответим. – Так кто же отправил эсэмэску? – спрашивает взволнованно Жанна. Майор смотрит на нее печально. – Как кто отправил? Да вы, уважаемая, и отправили. Вы и отправили-с… – Чистов оборачивается к Лёлеку. – А вы… Зачем вы взяли бумажник и пистолет? – Давно уже хотел приобрести, понимаешь, пистолет. Для защиты. – А бумажник – приобрести, понимаешь, для денег? Лёлек сокрушенно вздыхает: – Там были деньги, – понял, да? – Кто бы мог подумать… Внимание мое начинает рассеиваться, лампы на потолке соединяются в один светящийся цветок, и душа моя вновь удаляется в операционную. Оперирующие в приподнятом настроении, поскольку прямая линия на кардиомониторе неожиданно сменяется зигзагообразной. Моя душа на манер квадрокоптера зависает над моим же телом, но вид тела так страшен, что душа медленно перемещается за спину хирурга. Говоря военным языком, барражирует. Колпак медика лежит на краю операционного стола. Человеку со скальпелем жарко. Он лыс и поэтому, очевидно, в колпаке не нуждается. На лысине – капли пота. Большая родинка на макушке. Раньше, приходя в парикмахерскую, он всегда отдельно оговаривал ее наличие. Теперь, когда растительность от нее отступила, такие предупреждения лишились смысла. Нужно думать, у этого человека были все основания облысеть. Почти не разжимая губ, хирург отдает помощникам короткие команды. Точнее, губ его не видно – они скрыты за защитной маской. Видны только глаза, но я уверен, что губ он не разжимает: иногда о губах можно судить по глазам. Помощники, рассыпавшись вокруг верхней части моего тела, немедленно подают хирургу нужные инструменты. Один из них – самый, пожалуй, молодой, – зайдя за спину хирурга, пишет на телефоне смс. – Вы с кем там переписываетесь? – спрашивает хирург. – С небесными силами? Сказано энергично, может быть, даже резко. – Простите, – говорит провинившийся и, не дописав последнее сообщение, прячет телефон в карман халата. – Ну, почему же сразу «простите»? – хирург протягивает руку к сестре. – Тампон… Да не этот – большой… Так вот, юноша: если нам удалось вывести пациента из клинической смерти благодаря вашим усилиям, то в следующий раз мы поставим вас с телефоном вместо меня. Мой скальпель здесь будет просто лишним. Открытая часть лица телефонирующего – между маской и колпаком – заметно краснеет. Он переходит на шепот: – Еще раз простите… Профессор, однако, считает, что всякое дело следует доводить до конца. Особенно воспитательные моменты, которые порой превращаются в часы и дни. Они хороши тем, что, воспитывая одного, можно одновременно охватить всех присутствующих. –