время клубится, делая невидимыми кусты, подлесок и гранитные валуны, принесенные сюда ледником. Около четырех часов утра Георгий выходит из дома и пьет этот туман, настоянный на полутора тысячах трав. Майор терпеливо ждет, когда Георгий вернется из своего Зазеркалья, где роль зеркал выполняют стёкла окон. Он всё не возвращается и стоит, по самую макушку скрыт туманом. Георгий. Гоша. На стеклах окон изображены птицы. Эти рисунки призваны предупредить всех пернатых, что здесь пролета нет. Но они всё равно летят – и разбиваются о стекло. Может быть, из-за тумана, а скорее – потому, что панорамные окна – большие, как жизнь, и птицы не могут отличить одно от другого. Они видят то, что хотят увидеть, – пространство для полета – и падают жертвой своей мечты. Лежат на спине под окнами, у самого стекла. На стекле почти каждый день появляются новые пятна от ударов, и количество безмолвных птиц увеличивается. Это не то безмолвие, какого ищет Георгий. Он любит тишину жизни, а не тишину смерти. До расставания Гоша с Галей успели побывать в Суздале. Играли с Бабиком в «Монополию», спали на разных кроватях – как же еще? После его собственного дома дом Бабика казался Гоше местом всего негромкого. Скрип половиц. Перекатывание кубиков по столу. Когда произошел разрыв, первым местом, куда он хотел поехать, был Суздаль. Дом Бабика казался единственной точкой на земле, куда можно было убежать от Гали, не убегая. Он почти поехал. Почти. А потом понял, что это невозможно. Ему стало очевидно, что это всё тот же путь к Гале – только с черного хода. И назад пути не было. Последнюю фразу он повторил несколько раз – и в конце концов нашел ее слишком патетической, может быть, даже театральной: ему стало неловко за нее. И все-таки он не поехал. В качестве действительного члена сообщества монополистов Гоша стал получать письма от Бабика. Кажется, он был единственным, кто отвечал Бабику во всех подробностях. В одном из писем не удержался и рассказал, что произошло у них с Галей. Не удержался… На самом деле особенно он и не удерживался, а как раз-таки наоборот – с самого начала знал, что всё Бабику расскажет. Потом об этом пожалел. В ответе, который последовал мгновенно, Бабик предстала первостатейным бодряком, что бесспорно выражало глубину ее огорчения. На фоне унылой осенней погоды ее бодрячество казалось еще более неуместным. Она говорила, что милые бранятся – только тешатся, что жить в разлуке – хуже муки, и тому подобные вещи. Хотела, чтобы пара как можно скорее воссоединилась. Очень. И пока эта отчаянная переписка продолжалась, всё, казалось, было еще поправимо. Потому что Бабик переписывалась и с Галей, и с Гошей. Она пыталась превратить две переписки в одну, но это не получилось по веской причине: беспросветным дождливым утром Бабик не проснулась. Гонимый сложными обстоятельствами, спустя годы Гоша приехал к Грише и Гале в Петербург. Так сложилось, что Галя поменялась местами с изменявшим ей Гришей. Не сказать, чтобы она прямо спровоцировала Гошу на отношения. Отрицая такое прямолинейное объяснение, Георгий допускает в то же время, что она спровоцировала его непрямо. Если можно так выразиться, почти неумышленно… По сути, там ничего особо и не требовалось – только поднести спичку. Галя это сделала, и Гоша воспламенился всей силой своей первой любви. В воздухе запахло грозой, но гроза, как казалось Гале, обещала быть очистительной. Гриша по утрам отправлялся в институт, Галя – в свое магнитно-резонансное царство, а Гоша оставался дома. От их подъезда, таким образом, одновременно отъезжали два такси. Через пятнадцать минут одно из них возвращалось – Галино. Как бы вспомнила что-то по дороге и развернула машину. – Что-то очень нужни вещь? – на приблизительном русском спрашивал шофер. – Нужни? Важни? Как сказать? – Да как хочешь! Речь идет об ординарном коитусе. О нем вспомнила. Шофер понимающе кивал: – Да, другой раз, понимаешь, весь квартиру перевернешь, а вещь – на столе лежит. Лежит? Стоит? – Зависит от обстоятельств. Такой уж этот вещь. К сексу с Гошей она относилась не без любопытства, но не это было целью ее измен. Наконец-то она обрела возможность отплатить мужу той же монетой. Галя даже не пыталась ничего скрывать. За вечерним чаем она с рассеянным видом садилась на колени к Гоше и по-родственному его обнимала. Таким образом, из всех подозреваемых остается только Георгий Литвин – если, конечно, не считать Иван Иваныча. С одной стороны, о Гоше известно много, а с другой – что, собственно, о нем известно? Что выворачивал куртку мехом наружу – только для того, чтобы показать свою нетождественность Грише? Что, находясь с ним в одном помещении, искал самый дальний угол и там находил успокоение? Итак, перед нами Георгий Литвин, родившийся на два года позже своего брата-близнеца, – это первое. Второе – то, что ему удалось родиться еще и в другом месте. Уже одно это представляет Георгия личностью примечательной. Из всех действующих лиц драмы самым близким майору Чистову был, как мне кажется, именно он. Их обоих интересовало, что такое душа и куда она уходит. Разумеется, в этом пункте интерес не мог не коснуться смерти, ведь только через смерть душа может освободиться от тела. Целью обоих было подготовиться к переходу из жизни в смерть. Но осуществлялась эта подготовка по-разному. Гошу в большей степени интересовало тело. Он посещал спортивный зал, в то время как майор не посещал. Гоша был строен и гордился своим телом, в то время как Чистов… Чистов, скажем аккуратно, не гордился своим телом. Гоша подвергал тело испытаниям жарой и холодом, водой и огнем, развратом и аскезой. Много читал о том, что случается с телом после смерти – некоторые описания настолько неаппетитны, что я не рискую приводить их здесь. Читал анатомические статьи, исследования антропологов, археологов и просто людей, склонных к копанию земли: они всегда что-нибудь находят. Помню, как Ф.С.Прохлада не уставал повторять своим ученикам: трагическое не должно быть ужасным. И правда, в нашей работе много ужасного, но мало по-настоящему трагического. Если быть до конца откровенным, то в полиции всё еще недостаточно думают о душе – в том серьезном смысле, который вкладывал в это майор Чистов. И не только в полиции, кстати говоря. Думают о телах и даже частях тел – о чем угодно, только не о душе. Подозреваю, что многие просто не понимают, как с ней быть. Возьмем Георгия. Гошу.