Он не знает, есть Бог или нет, потому что Его не видел. Допустим. Но души' ведь он тоже не видел, а между тем готов признать, что она есть. Почему? Потому что у него есть много чего, что не помещается в убогий материалистический сундук. Например, впечатления, размышления, чувства… С ними этот сундук, видите ли, не закрывается. Потому что с телом после смерти известно, что происходит, – до последней клеточки. А с душой? В беседе с Чистовым Гоша объясняет это так: радость, грусть, мысль, смех, ностальгия, зависть – да мало ли чего еще – всё это дано ему в ощущениях. Где всё это помещается? Подумав, отвечает: – Ладно, в душе. Которой он, напомню, не видел. Его майор и спрашивает: – Значит, вы судите о душе по ее проявлениям? – Так точно, – отвечает Георгий, желая перевести дело в шутку. Только вот майор этого делать не намерен. – Но вы же видите небо и землю, закаты и восходы, автомобиль «Жигули», стиральную машину, брачные объявления – иными словами, весь мир. Вы готовы признать существование души только потому, что она заключает в себе ваши смех и слёзы, но не готовы признать существование Бога, который говорит вам о Себе гораздо больше. – Чистов по привычке тянется к стоящему на столе графину, но тут же отдергивает руку. – Он говорит, если угодно, каждым глотком воды. – Где-то я всё это уже слышал, – бормочет как бы про себя Гоша. – Кто-то, простите, майор, всё это мне говорил. – Такие беседы обычно проводят ангелы. Я не имею в виду себя. Гоша улыбается и мысленно благодарит майора. Майор отвечает ему тем же. Положение наших душ отличается здесь тем, что их беседы могут быть и безмолвными. По моим наблюдениям, мысль, идущая поверх слов, объемнее и точнее. И она лежит ближе к истине. На такую речь в какой-то момент перешел Гоша. Он уже понял, что́ от него требуется: рассказать о том, что предшествовало смерти Григория. Он всё больше осознает, что после того значит вследствие того . Знает от Чистова, что пробелов в жизни на самом деле нет. Точнее, они есть только в представлении современников, но на самом деле пробелы принимают такое же участие в формировании настоящего, как и самые что ни на есть всамделишные события. Его это удивляет и немного даже расстраивает. Ну да ладно… Несколько раз начинал о Грише рассказывать, а оно не рассказывается. Гриша потому что был сложный. Вот он, Гоша, как известно, не любил брата Гришу. Не любил не просто брата-близнеца, а именно Гришу. За вопросом, что здесь имеется в виду, следует пауза. Как бы это лучше объяснить? Было в Грише что-то подловатое. Нехорошо так говорить о покойнике, но тут уж ничего не попишешь. И не исправишь. Мог в кино ущипнуть исподтишка – Гоша орет на весь зал, мать вцепляется в его руку двумя пальцами, как клешней, и шипит ему в ухо. Гоша не хочет вспоминать эти мелочи – ему кажется, что это и его делает мелким. Но самым отвратительным была даже не подлость, а Гришино телесное сходство с ним. Когда в годы их юности Гриша переспал с Галей, Гоша испытал настоящее омерзение. Это было так, будто его собственное тело без спросу отправилось на поиски приключений, встретило Галю и… В ту самую минуту Галина стала ему так же неприятна, как Григорий, и он решил от них бежать. Гоша рассказывает майору об этих годах уже во второй раз, но теперь он говорит о них как Георгий, а не Григорий. Его самого удивляют два этих взгляда на него, причем первый из них отражал чужое мнение. Взгляд изнутри – и взгляд снаружи, и неизвестно, какой правильный. Значит, так. Георгий уехал к бабушке Евдокии в Туапсе. Там он почувствовал себя лучше. Не в смысле этой конкретной ссоры, а вообще – лучше. Наконец-то он остался один. Кажется, это и было его мечтой. Бабушка в счет не шла. Они существовали в разных измерениях, и она ему не докучала. По воскресеньям ходила в церковь. Попробовала было взять его с собой, но он отказался, и она больше об этом не заговаривала. Была счастлива, что внук приехал, и ни в чем не ограничивала его свободу. В один из дней он сам пошел в церковь. Вернулся растерянный и злой. Евдокия не посмела у него что-либо спрашивать, но спросила у священника, не приходил ли к нему ее внук. Тот ответил, что приходил. Потом священника куда-то позвали, и Евдокия его терпеливо ждала. Снимала наплывы воска со свечей, бросала их в деревянную коробку. Вернувшись, священник вспомнил о ее вопросе: – Да, приходил. Сказал, что хочет креститься. Я ему: хорошо, учи на память «Символ веры». Он стоит, не уходит. Не знаю, говорит, верю ли я в Бога. Привет от старых штиблет! Так чего ты тогда хочешь креститься? – спрашиваю. Не знаю, отвечает. Улыбается. Отлично, говорю. Когда будешь знать, тогда и приходи. – Пришел? – спросила Евдокия, чувствуя, что глупеет на глазах. – Нет, конечно. Друзей в Туапсе Гоша не завел и никуда не ходил. Сидел в своей комнате и наслаждался одиночеством. Думал: почему он сблизился с Галей? Ответа не было. Он лишь смутно догадывался, что это как-то связано со смертью Дениса. Точнее, смертью как таковой. Она произвела на него глубокое впечатление. Дениса он особенно не знал, но его потрясли похороны. Покойник лежал в убранном цветами гробу, ничем не отличаясь от того школьника, которого он еще на днях видел на переменах. Казалось, сейчас встанет и пойдет. Но он не встал. Гоша потом думал о нем всё время – о том, что они с Денисом слышали друг от друга только «привет» и что Денис теперь не услышит даже этого. И не узнает ни одной новости. Никакой. И никогда. Вспоминал каждый эпизод того трагического и прекрасного шествия, запах срезанных цветов и аромат ладана, дымящегося в кадиле священника. Другим потрясением Гоши стала на похоронах сама Галя. Она стояла неподвижно. В отличие от матери, на ней не было черного платка. Гоша (дело невероятное!) после похорон подошел к Гале и положил ей руку на плечо. Это было его естественным движением, потому что он видел не только ее горе, но и созвучное ему одиночество. Он почувствовал идущую по телу теплую волну. Галя не плакала и ничего не говорила, но