шахматистов, причем даже лучших из них. Проанализировав случившееся, эксперты хором сказали: да, шахматисты проиграли, да, вчистую, но, если машина такая великая и ужасная, пусть она выиграет у чемпиона мира. У него, чемпиона, есть неэвклидовы решения, которые машине недоступны. Так сказали эксперты. После этого машина обыграла чемпиона мира, и не одного, потому что ее решения оказались более неэвклидовыми. Когда околошахматная общественность только начинала свое отступление с боями, Гоша уже не сомневался в том, что в любой области, где нужно просчитать варианты, человек машине не соперник. Искусственный интеллект из миллиона вариантов выберет единственно возможный – и сделает это гораздо быстрее человека. Гоша понял, что фундаментальное различие между человеком и машиной состоит не в объеме памяти и не в скорости анализа материала, а в чем-то другом. На вопрос, в чем именно, неизменно отвечает: в одушевленности. – И чем же, – спрашивают собравшиеся, – эта одушевленность отличается от неодушевленности? Смеется: – Тем, что одушевленное имеет душу, а неодушевленное – нет. Разочарованно вздыхают: – Приехали! Ты растолкуй нам… – Что? – смеется. – Спрашивайте! Все надолго задумываются, потому что труднее всего говорить о самом простом. Из невнятного их бормотания понятно лишь то, что разница между одушевленным и неодушевленным им по-прежнему не ясна. Гоша смотрит на них в упор: – А разница между жизнью и смертью вам ясна? – Оборачивается к Иван Иванычу. – Это вам не ходы просчитывать. И вот тут-то майор Чистов задает Иван Иванычу такой шахматный вопрос: – Вы ведь, Иван Иваныч, с Григорием Максимовичем незадолго до его смерти в шахматы играли? Огоньки на лбу Иван Иваныча пляшут как никогда прежде. Он говорит противным компьютерным голосом, каким встретил нас в день нашего знакомства. – Незадолго – это в вашем представлении сколько? – От получаса до часа. При этом вы говорили на последнем допросе, что в момент смерти Григория были в отключке. Верно? – У меня была утренняя зарядка. Чистов раскладывает на одном из столов какие-то записи. Строго смотрит на Иван Иваныча: – Оказывается, даже машины умеют врать. – Ложь – это этическая категория, – бормочет Иван Иваныч, исходя красными огоньками. – Она неприменима к машине. Машина может говорить вещи, не соответствующие действительности, но не лгать. – Ну да, – подхватывает майор, – машина может включить красные лампочки, но не может покраснеть. У меня есть свидетельство, что в 12:15 вы с Гришей играли в шахматы. Об этом он упомянул во время телефонного разговора. Ему звонили из института, и мы установили личность звонившего. Был звонок во время игры в шахматы? Прежде чем ответить, просчитайте все варианты и решите, стоит ли вам вводить нас в заблуждение. – Мне нужно подумать, – сообщает Иван Иваныч. – Примерно три минуты сорок секунд. Майор кивает. – Замечу, что факт игры документально установлен. – Чистов достает протокол и подчеркнуто терпеливо держит его перед камерой. – Это совершенно поменяло картину случившегося. Поверьте: если бы вы были человеком, вы бы сейчас покраснели. – Да, я знаю, что в таких случаях у людей меняется цвет кожи на лице. Кажется, я сейчас перегреюсь… Неожиданно откуда-то всплывает конвоир. Он спрашивает, зачем закачивали в Иван Иваныча все эти истории. Чтобы повысить его эрудицию? Чтобы – что? И тогда слово берет Галя. Привычным жестом заводит прядь волос за ухо и сообщает, что Иван Иваныч был у них с мужем, как… Как поздний ребенок – подсказывает Иван Иваныч. Всем своим видом конвоир демонстрирует, что хорошо представляет себе особенности воспитания поздних детей. Он таких, может, пачками конвоирует. Не имели ни в чем отказа, привыкли, блин, ни с кем не считаться – и вот вам результат. Галина останавливает взгляд на конвойном и продолжает говорить, глядя на него. Постепенно все взгляды обращаются на конвойного, и он медленно втягивает голову в плечи. Я – что? Я – ничего… Но Галя уже смотрит в огромные окна зала и о существовании конвойного, кажется, не помнит. Иван Иванычу досталась их… Как бы это правильно выразить… Вариант: нерастраченная нежность, – отзывается Иван Иваныч. Все, включая Галину, начинают улыбаться. И что ее удивило: в первую очередь это шло от Гриши. У нее сложное отношение к Грише, но она не может этого не сказать: ее муж не жалел времени на совместные посещения музеев и чтение книг – в живописи и литературе он разбирался превосходно. В музыке чуть хуже, но регулярно они ходили и в Мариинку. Муж вел с Иван Иванычем развивающие беседы. Развивающие дух, душу… Вот тут задали вопрос: чтобы – что? Она и сама себе его задавала. И Грише… Он ответил: чтобы металл, из которого сделан Иван Иваныч, расплавить жаром чувств. Чтобы перековать его в человека… В Гришином духе – пафосно и с красивостями, но по сути верно. А потом Гоша посоветовал нам заняться пробелами – самой повседневной повседневностью. Тем, что определяет жизнь, но уходит без следа. – Иван Иваныч… – Тоня выдерживает паузу. – А вы х-хотели бы стать ч-человеком? Шепот по углам стихает. – Нет. Не хотел бы. На этих словах воцаряется идеальная тишина. – П-почему? – спрашивает Тоня. – Мой металлический организм устраивает меня гораздо больше, чем костно-мышечный, человеческий. Он долговечнее, а если и начнет разрушаться, то всегда можно поменять нужную деталь. – Вы морально устареете задолго до того, как рассыплетесь от ржавчины, – неожиданно резко говорит Чистов. – А я, майор, и не собираюсь быть долгожителем. И, уж поверьте, не боюсь умереть. Я вообще ничего не боюсь. И ничему не радуюсь. И меня нельзя обидеть – если сейчас вы намеревались это сделать. У меня просто нет таких нейронов. Гоша протягивает руку в сторону экрана: – Подождите, подождите, Иван Иваныч! Но если вы всё это осознаёте – значит, вы уже вписаны в этот контекст. Если понимаете, чего бояться, чему радоваться и на что обижаться, – значит, вы уже начинаете это испытывать. Иван Иваныч включает улыбку. – Нет, друг мой Гоша. Это знание без эмоций, поскольку эмоции не могут появиться до того, как появится мое Я. А вот этого в обозримом будущем не предвидится. То, что я говорю, – это компиляция тысяч и тысяч текстов, которые вы в меня закачали. Это – попытка выстроить их в соответствии с заданной темой. – А разве вас не увлекают чисто ч-человеческие безумства? – спрашивает Тоня. – Плыть на