Она встает – в длинном, не по размеру, белом халате – и деревянной походкой направляется в палату. На стуле остается конфета. Мать улыбается, чтобы не испугать ее своим видом. Она говорит дочери, что всё будет в порядке… Если же не всё будет в порядке, то приедет бабушка – из Вышнего Волочка. Лежит, оплетенная трубками и проводами, мысли ее путаются. – Хочешь в Вышний Волочек? Девочка пожимает плечами. – А чего же ты хочешь? – Быть с тобой. Мать поднимает глаза на пакет с физраствором, укрепленный на штативе, и говорит девочке: – Пойди, скажи медсестре, что капельница закончилась. Девочка выходит, линии лица больной ломаются, она рыдает в подушку. N. думает о том, что посреди рутинной жизни стал свидетелем вселенской трагедии. Не война, не землетрясение – расставание двух любящих друг друга людей. Их разделит то, что один из них умрет. Превратится в неживую материю. Неужели они не встретятся? Встретятся, конечно. Иначе зачем тогда их любовь? Она не даст им потеряться. Кто эти женщины? В какой степени они реальны, а в какой – плод его фантазии? N. где-то читал, что за реальность и фантазию в мозгу отвечают одни и те же нейроны. Из этого следует, что различие между правдой и вымыслом – мнимое. Вымысел – это тоже реальность. И наоборот. Слишком уж они переплетены. Девочка возвращается с медсестрой, и женщина им улыбается. Берет дочь за руку. Они вспоминают поездку в Венецию – были там несколько лет назад. Точнее, проживают ее, как в первый раз. Десятки гондол, привязанных к сваям, покачиваются у площади Сан Марко. Плеск воды о днища напоминает аплодисменты. Кому они предназначены? Создателям этой красоты, чьи кости давно истлели? Туристам, за чей счет всё здесь существует? Городу, связь которого с реальностью всё менее очевидна? Нужно думать, всем понемногу. Стоя на мостике, переброшенном через канал, мать и дочь наблюдают, как прямо у дома швартуется катер скорой помощи . Из дома выводят старуху и помогают ей взойти на катер. Ее лицо благодарно отражает цвета мигалки. Щурясь от света мощной лампы, она машет кому-то невидимому. Две женщины – маленькая и большая – машут ей в ответ. На всякий случай. Девочка прижимается головой к руке матери. – Мы расстаемся с ней навсегда? Мать щурится от ярких огней. – Не обязательно. Катер заводит мотор и включает сирену. Прожектора подсвечивают два водяных крыла, развернувшихся по оба борта. Запах воды, гниющих водорослей и бензина. Запах счастья – они будут помнить его до самой смерти. А может быть, и после. – Как ты думаешь, она махала нам? – спрашивает девочка. Мать целует ее в лоб. – Я этого не исключаю. – Если – нам, то почему? – Потому что надеется на встречу.

Вместо заключения

Операция Георгия и Галины по подмене личности пробудила в прокуратуре отнюдь не зрительский интерес. В настоящее время пара находится в Дубае. Как сложилась их судьба там, мне в точности неизвестно. По редким звонкам, состоящим по преимуществу из вопросов об Иван Иваныче, можно быть уверенным лишь в том, что Георгию и Галине там не холодно.

Иван Иваныч до лучших времен переехал к нам с Лерой (именно так: к нам с Лерой). В институт его отдавать не хотели, а знакомые брать отказывались. Боялись, нужно думать, мощи интеллекта. Что касается нас с Лерой, то мы – не из боязливых. Так что Иван Иваныч теперь наш сосед. Скромен и ненавязчив. Способен ответить на любой вопрос – ну, кроме разве что всего, что касается души и смысла жизни. Когда ему все-таки их задают, он с пчелиным гудением начинает что-то пересчитывать и зависает. Ввиду риска перегрева его приходится выключать.

Но речь, собственно, не о вышеназванных.

Начну с печального: майор Чистов так и не вышел из комы. Пойдя на поправку, Тоня потеряла непосредственную связь с его душой. При этом она утверждает, что связь – пусть и не в прежнем, зримом, виде – осталась. Уже выписавшись, Тоня ходила к Чистову в больницу, как на работу, – с той лишь разницей, что выходных и праздников у нее не было. Читала майору вслух книги или просто что-то рассказывала. Он не реагировал – кроме одного раза. После чтения блоковского «Девушка пела в церковном хоре» чуть приоткрыл глаза и сказал внятно: «Новые слова».

Тоня вспомнила одну из последних бесед с майором. Он сокрушался, что так и не смог продвинуть наши знания о душе человеческой.

– И знаешь, почему? – Чистов смотрит поверх ее головы куда-то в окно. – У нас нет слов. У нас элементарно нет слов для описания вещей метафизических. Тамошняя жизнь радикально отличается от здешней. Ну, просто вообще другая, понимаешь? С другими физическими законами, с другой любовью и другой радостью. Так как же мы можем говорить о ней нашими ветхими словами?

– А где взять д-другие?

Майор помолчал.

– То-то и оно! Случается, что несколько таких слов получают святые. В подарок от Господа Бога и ангелов Его. Реже – писатели (которые по большей части – не святые). Но святых вокруг я пока не вижу, а писателей хоть и много, да слова у них какие-то одинаковые.

Тоня улыбается:

– Вот и стань п-писателем. У тебя опыт – о-го-го!

– Судя по тому, что тело мое отказывается просыпаться, передо мной стоят другие задачи. А вот ты – могла бы.

– Скажешь т-тоже!

– У тебя есть дар наблюдения.

Я подумал, что майор был прав. Убедил Тоню в том, что ей нужно писать. Пусть только в память о майоре, но попробовать – надо. Я познакомил Тоню с Филиппом Семеновичем Прохладой. Он вкратце изложил ей основы писательского мастерства. Сказал, что всё в этом деле зависит от нее. Если перепадет ей два-три особых слова, то это дороже любого писательского мастерства.

Что важно: художественное творчество – не монолог автора, как это порой себе представляют. Это диалог с читателем – в серьезно понятом смысле. Но в еще более глубоком (высоком?) смысле это – диалог с Кем-то бо́льшим, чем автор с его опытом и читателями. Происходит то, что так хорошо выражено в строках поэта:

– С добрым утром, Бах, – говорит Бог.

– С добрым утром, Бог, – говорит Бах.

Я вот думаю: сколько всего закачали в Иван Иваныча, а человеком он не стал. Увы. И не станет.