решила, что он может быть прав. Маркус мог проиграть деньги, о которых я ничего не знала. Не вечно же ему везло в карты? Может, ему нужна была большая сумма, чтобы рассчитаться с долгами, кто-то мог угрожать его здоровью и даже жизни, если он не заплатит вовремя.

– Как думаешь, я тоже рискую?

– Не уверен. Может быть. А может быть, и нет, – нахмурился Джим.

– Ты мне очень помог, Джим, – надулась я так, словно это он виноват в ситуации, в которой я оказалась.

– Знаю, прости. – Он извинительно пожал плечами, и я тут же его простила.

– Есть еще идеи, почему он инсценировал свою смерть и вернулся втайне от тебя?

– Нет, – солгала я и почувствовала, что покраснела. У Маркуса были все причины на то, чтобы вернуться за мной после всего, что случилось. Но я не могу рассказать Джиму о смутных воспоминаниях, как я толкнула Маркуса в воду, я ведь даже не знаю, реальны они или нет. Что он обо мне подумает?

Вернувшись в квартиру, я сделала себе чашку чая. С тремя ложками сахара. Такой напиток, как считала мама, может утешить в любой ситуации.

Допив чай и поморщившись от излишней сладости, я смотрю в окно на закусочную. В шесть мне надо выйти на смену, но я не знаю, смогу ли. Хотя у меня нет выбора, мне отчаянно нужны наличные. На счету за электричество осталось всего два фунта, в ящике – консервированная картошка, пачка макаронных колечек и пачка заварной лапши, которые достались мне при переезде в эту квартиру по наследству. Хуже всего, что все это давно просрочено. У меня нет молока, и даже чая нет.

Джим высадил меня у дома около трех часов дня, почти полчаса назад; на улице темнеет, но я не могу позволить себе зажечь свет и буду сидеть в темноте после смены, что заканчивается в десять вечера. А после вчерашнего вторжения мне меньше всего хочется об этом думать. Живот воет от голода, и я вспоминаю вчерашнее пиршество в нашем фургоне; мне хочется быть где угодно, только не в этой серой, депрессивной квартире, в которой все время темно и холодно, как бы я ни старалась это исправить. Я подбадриваю себя мыслью о том, что Джордж позволит мне взять пакет с жареной картошкой и какими-нибудь объедками. И, если его как следует попросить, может дать фунтов десять. Мое положение настолько жалкое, что я лучше умру, чем позволю Джиму или девочкам узнать, что я живу впроголодь. Вот и вся моя жажда приключений и свободы, которая была возможна только с деньгами, полученными от Джима.

Громко вздохнув при мысли, что едва ли мое положение улучшится в ближайшее время, я уже собираюсь пожалеть себя и хорошенько проплакаться, как слышу свистящий звук, доносящийся из кухни. По коже бегут мурашки. Я иду на кухню, по размерам не больше тюремной камеры, хотя я камеру вживую никогда не видела, но увижу, если Маркус и правда вернулся, чтобы меня обличить.

Приоткрыв дверь, я заглядываю внутрь темной, без окон, кухни и понимаю, что звук исходит от стиральной машины. Я чувствую, как ее барабан вибрирует, отдаваясь по всему полу. И, хотя бояться нечего, меня не покидает страх. Чувство, что что-то должно вот-вот случиться. И вот до меня доходит. Я близко не подходила к стиральной машине с тех пор, как приехала домой. Я даже дорожную сумку еще не распаковала.

Я щелкаю выключателем на стене, но ничего не происходит, подтверждая мои опасения. Что-то не так. Если я не запускала стиральную машинку, то кто это сделал? Кроме меня, в квартире никого не было. Я приглашала Джима на чашку кофе, но он отказался. До меня дошло, что, знай он о вчерашнем взломе, ни за что не разрешил бы мне одной заходить в квартиру, и теперь мне жаль, что я ему не рассказала, но у меня есть на то веские причины, и я не могу сделать этого, как бы мне ни хотелось.

От сигнала окончания стирки я подпрыгиваю до потолка; дверца отщелкивается. Контрольная панель мигает, словно предупреждая меня о чем-то.

Сердце колотится в груди; я иду к стиральной машине, почти ожидая, что из темного угла по пути высунется рука и ухватит меня за плечо. Инстинктивно я тянусь к ящику с ножами в паре метров поодаль, и ощущение холодного металла вселяет в меня уверенность. Вооружившись, я уже не так сильно боюсь. И все же останавливаюсь, чтобы спросить себя, действительно ли я хочу знать, что кто-то был у меня в квартире и запустил стиральную машину? Это будет новая загадка. Теперь я уверена, что здесь кто-то был, и мне хочется бежать. Но я этого не делаю, ведь я должна понять, какое отношение это имеет к Маркусу. Что он пытается мне сказать?

Сжимая одной рукой нож, второй я открываю дверцу, и мне не нравится, как она качается на петлях под моими пальцами. Согнувшись перед барабаном, я чувствую запах лаванды и жасмина. Просовываю руку и тут же отшатываюсь, вытащив грязный, потертый кусок ткани, который я никогда раньше не видела.

Глава 16

Джим поменял замок, заметив, что теперь дверь не поддастся ни одному грабителю, но с оговоркой: «если такое вообще возможно». Надкусывая ноготь, я борюсь с желанием ему возразить, глядя, как он прибирает за собой обтесанную стружку, запчасти старой дверной ручки и ржавые, погнутые винты и кидает все это в мусорное ведро.

– Не могу поверить, что ты не сказала мне про первый взлом.

Джим на меня не смотрит и говорит осторожно, зная, что теперь, когда мы не женаты, нам не стоит друг друга отчитывать, как бы нам ни хотелось вернуться к старым привычкам.

– Я не хотела тебя волновать.

– А сейчас я по-твоему не волнуюсь? – Джим поднимает на меня глаза; он крайне озадачен и немного обескуражен. Но еще больше он раздосадован, потому что не смог помочь мне в тот раз. Его профессия – все чинить. И это касается не только работы, но и жизни окружающих его женщин. Кажется, даже меня.

– Джим, – вздыхаю я. – Я больше не твоя проблема.

Теперь я вообще ни для кого не проблема. Никто обо мне не заботится. И думать о том, что я осталась одна на свете, крайне неприятно. Подобное осознание порой заставляет даже более сильных, чем я, людей, кидаться с моста или из окна высотки.

– С каких пор? – рычит он,