быть в числе тех, кто выступает против еще одного покушения на Брета. Я подозревал, что жизнь Брета во многом зависит от нее.

– А как ты думаешь, Брет знает, что он в опасности?

– Все это только теоретически, Глория. Все это может быть совсем не так. Брет действительно может оказаться тайным агентом КГБ.

– Могут ли они заставить тебя пойти на эту комиссию?

– Наш старик ГД не захочет снова обращаться в канцелярию совета министров и объяснять им, что со мной трудно сладить. Но только сам координатор может мне приказать сотрудничать с комиссией. Думаю, что ГД потянет время, в расчете, что комиссия примет решение без меня. Во всяком случае, у меня есть время перевести дыхание. Ты же знаешь, что такое наш департамент. Если они настаивают на моей явке на комиссию, то должны написать мне письменное распоряжение. Тогда я тоже изложу им письменно свои возражения. Во всяком случае, ничего не произойдет, пока я не вернусь из Берлина.

– Когда ты уезжаешь?

– Завтра.

– 0,Бернард. Почему это не может подождать неделю? Мне надо обсудить с тобой так много вещей.

– Ты о чем? – Меня очень встревожили печальные нотки в ее голосе. – Об этом чемодане?

– Нет, – ответила она слишком быстро. Поэтому можно было догадаться, что настоящий ответ был «да».

– А что в нем?

– Одежда, я же тебе сказала.

– Еще одежда? Весь дом теперь заполнен твоей одеждой.

– Не весь, – сказала она резко, явно рассерженная, и добавила печально: – Я знала, что ты скотина.

– Но ты помнишь, о чем мы договорились, Глория? Мы не собирались строить свои отношения на постоянной основе.

– И я только твоя девушка на уик-энд, не больше?

– Если хочешь, думай так. Но ты знаешь, что других девушек у меня нет, если ты это имеешь в виду.

– Ты совсем не думаешь обо мне.

– Конечно, думаю. Но мне нужно самому хоть немного места в гардеробе. Не могла бы ты часть платьев отвезти обратно в дом родителей… Или, может быть, как-то менять вещи постепенно.

– Я должна была знать, что ты меня не любишь.

– Я люблю тебя, только мы не можем жить вместе всю неделю.

– Почему?

– Много причин… дети и Нэнни и… знаешь, я еще не готов для таких семейных сцен. Мне нужно дышать свободно. И моя жена только что ушла.

Слова сыпались потоком, но ни одно не звучало для нее убедительно.

– Ты пугаешься слова «женитьба», верно? Тебя это просто страшит.

– Но я даже пока не разведен.

– Ты сказал, что твоя жена может обратиться в суд и отобрать детей. А вот если бы мы поженились, суд был бы к нам более мягок и позволил бы их оставить.

– Может быть, ты и права, но нельзя жениться не разведясь, а суд не станет благожелательно смотреть на двоеженца.

– Или на отца, который живет со своей любовницей. В этом все дело?

– Я этого не говорил.

– Ты говоришь со мной, как с ребенком. Я просто ненавижу тебя.

– Мы обсудим все это, когда я вернусь из Берлина. Но в решении должны принимать участие и другие. Как ты думаешь, твои родители будут довольны, если ты переселишься ко мне?

– А тебя очень заботит, что скажут мои родители?

– Да, меня это беспокоит, и мне не все равно.

Она заплакала.

– Что-то не так, дорогая? – спросил я, хотя прекрасно знал, что все не так. – Не беспокойся. Ты еще совсем молода.

– Я ушла от родителей.

– Ушла?

– В чемодане все мои вещи – книги, рисунки и кое-что из одежды. У меня был ужасный скандал с матерью, и отец стал на ее сторону. Я понимаю, почему он так поступил. С меня хватит домашних скандалов. Я собрала вещи и ушла. Больше я туда не вернусь.

Я почувствовал себя совсем неважно. Она продолжала:

– Я никогда не вернусь к ним. Я так им и сказала. Моя мать говорила мне ужасные вещи, Бернард.

Она заплакала еще сильнее и положила голову мне на плечо, я чувствовал, как у меня по коже катятся теплые слезы.

– Спи, дорогая. Мы поговорим об этом завтра. Самолет отправляется после ленча.

– Я здесь не останусь. Ты же этого не хочешь. Ты же сам так сказал.

– Ради Бога…

– Я здесь не останусь. У меня есть друзья, к кому я могу пойти. Не беспокойся, Бернард. К твоему возвращению из Берлина здесь не останется ни одной моей вещи. В конце концов, мы можем увидеться, когда ты на самом деле этого захочешь.

Она рыдала у меня на руках, но я уже ощущал какую-то твердость в ее голосе. Был только один способ убедить ее остаться – обещать на ней жениться, но я не мог заставить себя сделать это. Она отвернулась от меня и легла, как-то неудобно обхватив себя руками. Я еще долго не мог заснуть, а она все продолжала тихо всхлипывать. Я знал, что ничего не могу поделать. Ничего нельзя противопоставить горю юности.

Глава 24

Берлин был мрачным городом из серого камня. Это был суровый протестантский город. Пышное барокко Южной Германии никогда в него не проникало. Ширина улиц была равна высоте домов, и городская жизнь складывалась так, что жители всегда спешили побыстрее пройти по продуваемым ветром улицам. Даже Манхэттен с его небоскребами так не подавлял людей. Даже новые берлинские здания казались высеченными из камня, и их зеркальные окна отражали серое, однообразное небо.

В отеле Лизл Хенних мебель имела те же массивные пропорции, как и сам город. Массивные, устойчивые дубовые столы, тяжелые гардеробы из красного дерева, элегантные бидермейеровские шкафы и горки для хрусталя из персикового и грушевого дерева заполняли весь дом. И даже моя маленькая комната наверху была тесно заставлена секретером, резными стульями и массивной кроватью, так что трудно было пройти от окна к двери.

Я всегда останавливался в этой комнате. Я жил там еще ребенком, когда верхние этажи отеля арендовала британская оккупационная армия. Из этого окна я отправлял бумажные самолетики, пускал мыльные пузыри и бросал вниз водяные бомбы. А теперь никто не хотел снимать эту тесную маленькую комнату, да еще так далеко от ванной. Поэтому здесь оставались все те же темно-коричневые обои с цветами и над маленьким камином все еще висела в рамке гравюра средневекового Дрездена. Лизл Хенних повесила ее здесь, чтобы скрыть отметины от пулек пневматической винтовки Вернера, из которой он обстреливал прикнопленную нами к стене картинку, изображавшую герра Шторха, нашего толстого учителя математики. Шторх был убежденным