А когда лучина догорела и в горнице стало совсем темно, она наконец поднялась, на ощупь добралась до своей половины постели — самой дальней, у стены, — и легла, стараясь не касаться спящего. Легла на спину, уставилась в потолок и пролежала так очень долго, пока сон не пришёл сам собой.

Между ними на постели оставалось пустое пространство. Такое же пустое, как их жизнь.

Глава 25

Низина встретила вечер теплом и запахом цветущих трав. Летний день догорал за огородами, и последние лучи солнца золотили крыши, заборы, верхушки старых берёз. Параскея сидела у окна их небольшой избушки — тесной каморки, которую снимали у вдовы-гончарки, — и смотрела, как небо медленно темнеет, наливаясь густой синевой. Руки её лежали на коленях, пальцы сжимали край фартука, а в груди колотилось сердце так, будто хотело вырваться наружу.

Она ждала этого лета год. Год, который изменил её до неузнаваемости. От наивной девчонки, что плела венки из ромашек и пряталась от материнских расспросов, осталась только тень. Теперь в её взгляде была глубина, как у женщины, познавшей и любовь, и боль, и предательство. Она стала тише, но твёрже. Перестала бояться темноты — потому что самая страшная тьма была уже внутри, и она пережила её. Научилась работать не покладая рук, не жалуясь, не прося помощи. Научилась молчать о том, что рвало душу. И только по ночам, когда мать засыпала, она позволяла себе плакать — тихо, в подушку, чтобы никто не слышал.

Но сегодня она решилась.

— Матушка, — сказала она негромко, не оборачиваясь. — Я должна ехать.

Светлана, месившая тесто на завтрашний хлеб, замерла. Руки её, в муке, на миг остановились, потом продолжили движение, но медленнее, словно каждое движение давалось с трудом.

— В усадьбу? — спросила она, хотя и так знала ответ.

— Да.

— Дочка... — Светлана вытерла руки о передник, подошла, села рядом на лавку. — Ты понимаешь, что там? Что он мог уже забыть тебя? Что ему могли наговорить? А если он женился? Не приехал ведь к тебе, хотя найти нас было несложно. Он знает, где мы, если бы захотел...

— Я не знаю, матушка. — Параскея повернулась, и в зелёных глазах её стояли слёзы, но голос был твёрдый, как никогда. — Я только знаю, что должна. Год я молчала. Год носила это в себе. А теперь он вернулся, я чувствую. Сердцем чую. И если я не скажу ему правду — я задохнусь.

Светлана долго смотрела на дочь. Восемнадцать лет. Совсем взрослая. Такая же упрямая, какой была сама в молодости. Но в глазах Параскеи было что-то ещё — та жёсткая, холодная решимость, которая появляется у людей, переживших самое страшное и оставшихся жить.

— А если он не поверит? — спросила мать тихо.

— Значит, не поверит. — Параскея сглотнула ком, но не отвела взгляда. — Я ничего от него не жду, матушка. Ни любви, ни защиты. Ничего. Я просто хочу, чтобы он знал. Чтобы не думал, что я... что я просто уехала и забыла всё... — Голос её дрогнул, но она снова справилась, сжала кулаки под фартуком. — Чтобы справедливость была. Хотя бы он знал правду. А там... будь что будет.

Светлана вздохнула, притянула дочь к себе, погладила по рыжим волосам, которые за год стали ещё ярче — или это только казалось в лучах заката?

— Глупая ты моя... — прошептала она. — Как же я боюсь за тебя.

— Я знаю, матушка. — Параскея уткнулась лицом в её плечо, и на миг стала той самой девочкой, которая пряталась от грозы под материнским крылом. — Но я должна. Иначе не смогу жить дальше. С этим камнем на душе.

Они сидели так долго. Светлана гладила её по голове, по спине, и молчала. Что тут скажешь? Сердце матери разрывалось от страха, но она понимала — остановить нельзя. Если дочь решила, то сделает. Всегда было так.

Потом Светлана отстранилась, вытерла слёзы с её щёк — свои и её.

— Ладно. Поезжай. Только будь осторожна. И помни: что бы ни случилось, у тебя есть я. Всегда.

Параскея поцеловала её в морщинистую щёку.

— Спасибо, матушка.

Через час она уже шла к околице, где пастух согласился подвезти её до усадьбы за медяк. В узелке — краюха хлеба. В сердце — надежда пополам со страхом, но надежды было меньше. Она ехала не за счастьем. Она ехала за правдой.

* * * * *

К усадьбе Параскея подошла, когда луна уже высоко поднялась над лесом. Ночь была светлая, серебряная, тихая. Августовская, ещё теплая, ночь пахла мёдом, цветущими травами и нагретой за день землёй. Где-то далеко брехали собаки, в саду пели соловьи — надрывисто, страстно, как будто тоже хотели кому-то признаться. Параскея обошла усадьбу стороной, туда, где за оврагом начинался сад. Здесь, в зарослях ивняка, был лаз — узкий проход под тыном, которым в детстве пользовались местные мальчишки. Она узнала о нём случайно, подглядела когда-то.

Лаз оказался цел. Параскея протиснулась, царапая спину о сучья, и оказалась в саду.

Сад спал. Старые яблони стояли, как стражи, их густая зелёная листва почти не пропускала лунный свет. Луна заливала всё холодным серебром, делая тени длинными и чёткими. Пахло яблоками — ещё зелёноватыми, но уже налившимися, — и ночной свежестью. Параскея пробиралась между стволами, стараясь не шуметь, и сердце её колотилось где-то в горле, заглушая даже соловьиные трели.

Вот и старая перекошенная рябина, почти у стен усадьбы. Сейчас она стояла зелёная, вся в листве, и только первые, едва тронутые желтизной гроздья начинали краснеть на верхних ветках. Отсюда было видно окно Данияра. Второй этаж, горница, где он ночевал в прошлом году. Занавески задёрнуты, но свет пробивается — тонкая полоска под ставнем.

Он дома.

Параскея замерла, прижавшись спиной к шершавому стволу. Ноги дрожали, руки похолодели, хотя ночь была тёплой. Сейчас или никогда. Она сорвала первую попавшуюся гроздь — ещё зелёную, жёсткую, — размахнулась и бросила в окно. Ягоды стукнули по створкам, рассыпались. Тишина. Никто не вышел.

Она бросила ещё одну. Ещё. Руки тряслись, слёзы подступали к глазам, но она сдерживалась — не сейчас. Не здесь. Не перед ним.

Наконец ставень приоткрылся. В проёме показалась тень. Данияр высунулся, вглядываясь в темноту. Параскея затаила дыхание, вжавшись в ствол.

— Кто здесь? — негромко, но