на их стороне. Стороне любимых детей Хранителей. Вон, усмехается тоже чего-то…

– Так что, всадник Фокс, предлагаешь – отпустить их к своим? – спрашивают из толпы.

– Да!

– А конунг что скажет?

– А конунг, – вступил Грамбольд – скажет так. Пусть дети горы поклянутся, что перескажут все, что видел и слышали здесь, на своем тинге. И передадут мое слово особое своим старейшинам – слово такое будет. Если вы не тронете наших поселений эту зиму, мы не тронем так же. Это не мир, но перемирие, что я сулю. Ищите свое лихо… и не дай вам Хранители его выпустить. Передавайте так, как вы это умеете – своими тайными знаками – всем гномам Ак-Карана, каким сможете.

– Не то…?

– Не то худо будет. Всем – худо, – отрезал Грамбольд.

Тинг на том и закончился – говорить больше было не о чем.

Гномов, всех троих, отпустили – те поклялись на собственной крови, что не придут с оружием в людские поселения половину годового оборота сами, и, гася долг спасенной жизни, не допустят своих собратьев по поселению сделать то же. Впрочем, они бы и так не пришли в Длинный Фьорд – поселение-колония их была почти у самой границы Предела, это Фокс выспросил давно.

Гномы ушли – а пересуды о них остались. Впрочем, главное празднество Мидсуммэра вытеснило на время и их. Приближалось особое время – время богов. Макушка Лета – время, когда смыкаются пространства богов и живущих – и в такое время, решив все важные дела, стоило встретить достойно.

Завершающий же пир-блот Фокс запомнил надолго – хотя тот и мешался в его памяти то и дело с пиром Посвящения.

И в самом деле было похоже. Точно так же горели огни в каменном круге, и кровь в чашу нацеживал с жертвенного бычка старик Айсвар, и слова говорил похожие… Только питье было обычным, без таинственных шаманских трав, и собирались в Доме Конунга и вокруг него все скарборцы, а не горстка вчерашних мальчишек за неструганым столом горланила песни и рассказывала небылицы о своих походах.

А еще тут, сейчас гуляли девы с венками, украшали ими всех подряд, родню и друзей, а особо – понравившихся юношей. Фокс даже не успел приметить, как на его голове оказалось целых три венка – ромашки, колокольчики и пахучий тысячелистник вперемешку. А еще бело-розовый клевер, и синие васильки, и таволга душно-медовая… хоть в котелок клади вместо чая!

Какое-то время Фокс сторонился самых шумных компаний – но потом Скай подтолкнул друга и велел: иди уже, развейся. Ты устал, ты заслужил право не думать сейчас ни о чем, кроме того, как вкусно свежее пиво, аппетитны хрустящий ломоть хлеба и белый сыр, и ломти нежной форели в соли и травах, и как ярок праздничный костер.

И Фокс-Йэстен послушался – нацепил со смехом клеверный венок со совей головы на Айенгу, да и нырнул в хоровод – снова о страшном и сложном он будет думать завтра, да.

В ночь Макушки Лета Фоксу не снились ни чужие голоса, ни незнакомые колдуны – теперь, впрочем, Фокс знал уже, что тот, бредущий через снега, колдун – не горскунец. Он – Фьорбергов сын. Тот, что искал силы рун. Только вот что он нашел – думать о том всаднику было боязно.

Пока можно, он и не думал – Грамбольд, знавший о низкорослых врагах-сородичах много больше, чем Фокс предполагал, взял с гномов крепкую клятву, и до конца лета, верно, будет спокойно.

Всадник наконец вздохнул и разрешил себе передышку.

В ночь Макушки Лета ему снились звезды, усыпавшие небо, дом, где он вырос, и море. Все то, что он любил больше всего.

Глава 12. «Загадки с ответами и без»

Лето было оглушительно прекрасным – снова. Северное холодное лето, полное свежести – травы из леса и морская соль, дикие ягоды и хвойный, моховый, папоротниковый дух, и речная сладковатая влажность, и блеск серебряной чешуи долгожданной добычи. После Мидсуммэра стало словно легче дышать – Фокс перестал вскидываться, как сторожкий зверь, в полусне от любого шороха, перестал бояться, что ночная тень за окнами, вычерченная лунным серебристым молоком по краю, превратится во врага, соглядатая, лазутчика… на альтинге он услышал много страшного сам, и рассказывал те пугающие вещи людям, как будто сам лично привел это жуткое, непонятное за собою – но отчего-то ему стало спокойнее.

Отчего? Теперь ведь, казалось, нужно стать втрое осторожней! Но, покуда Айенга не подсказала, всадник сам не мог разобраться:

– Теперь настороже все. Тебе не нужно стало бдить за всех, глупый лисенок!

И она засмеялась – смех ее был совсем человеческим, вообще без звериных интонаций и отзвуков тявканья. А Фокс только улыбнулся рассеянно – правда? И спросил:

– Ты же совсем помирилась со снерргами, пока меня не было, правда?

Айенга склонила голову:

– Правда, правда. Мы с Вильмангом за тебя переживали.

Фокс округлил глаза:

– Но со мной же Скай был!

– Да. Но это не отменяет моего знания о тебе – ты мастер влипать в истории. Вильманг тоже об этом знает, да к тому же ты вон что удумал!

– Но ведь мы узнали все, что хотели.

– Вести не самые добрые оказались, – Айенга махнула хвостом. – Впрочем, кто знает о враге – тот заранее вострит стрелы и точит меч.

– Я… Мы мало о враге как раз таки знаем, – Фокс возразил. – Вот бы сходить под горы, узнать, что в подземных ходах происходит!

– И не вздумай, – Айенга недобро хохотнула. Потом, мигом погасив веселье, добавила: – Я бы не особенно рассчитывала, что дети Фьорберга примут грамбольдово перемирие.

– Но с чего бы им его не принять? – возразил Фокс. – У них бед больше нашего. Это им куда страшней война со всех сторон, разве нет?

– Так-то оно так… но это дети Фьорберга.

– Да? А сами они им ругаются. Как-то…

– Знаешь, почему? Да потому, что Фьорбергу было все равно, что с ними станет. Я не могу точно знать, но думаю, тут все просто. Все же гномы – они так похожи на людей! Значит, разгадка есть. И она такая.

– Айенга, расскажи мне, что вообще с ним…

– Я тогда даже не существовала, мне нечего добавить к словам людей о нем, – Айенга, понял Фокс, вовсе не уходила от разговора. Она и правда не знала, что еще сказать. Вязалось это со знанием о ее истиной природе как-то слабо.

– Но ты же… Хранитель.

– Да. Младший. Как ты думаешь, почему некоторых айулан или хранителей, или этих… сокрытых зовут – младшими?

– Потому, что их силы в разы меньше, чем у богов, стоящих выше по старшинству, разве нет? – Йэстен неподдельно изумился. Ведь именно так его учил Силас, именно это он слышал от жрецов в храме Айтира Солнечного Огня или Эмуро Владыки Волн… разве как-то иначе устроен этот мир?

– И это тоже, – нехотя признала Айенга. – Может, вам – живущим – это и важнее в первую очередь. Но, знаешь, далеко не все из таких, как я, были рождены одновременно с миром – или даже до него. Так что Фьорберга – Старшего – я не помню вообще. Знаю только слово о нем – онгшальдово слово. То, которое тебе повторяли Урм и Айсвар. Слово о том, как Фьорберг создал народ, не дав тому вместе с жизнью ни наставлений, ни уклада – только свободную волю и могучий характер. А потом едва не убил весь остальной мир – тогда скажи, так ли уж неправы гномы в своем непочтении к отцу?

– Выходит, правы.

– Только все равно они мне не по нраву, – Айенга зевнула. – Они убивали моих людей.

Фокс сдержал смешок – Айенга, избыв свою провинность и снова получив среди людей Волчьего рода свое прежнее место, изменилась. И такой она ему нравилась больше – сила Хранителя развернулась в ней, точно река в половодье, и захлестывала мощью, стоило только вслушаться в это течение. А еще от волка в ней становилось все меньше – и все больше от… человека? Нет, скорее, такого Хранителя, каким предстал Онгшальд. Йэстен-Фокс не мог найти точного объяснения – и хорошо, что Скай понимал его без слов. А с кем другим наблюдением этим он делиться и не стал. Не за чем.

А время шло.