Я пошел к дому.

Алкаши стояли у ограды снаружи, возбужденно что-тообсуждали. К бутылке они уже успели изрядно приложиться. Я помахал им рукой, иони торопливо двинулись прочь.

А что должны были совершить они? Какие неудобные кому-топоступки, что выкинуло их из жизни простым и надежным способом даже без сладкойпилюли функциональности?

Не знаю и уже не узнаю.

Я больше не творю чудеса.

Я никогда не смогу изменить мир.

Но я могу отстоять свое последнее право, единственное,которое есть у человека, — право быть собой. Право возделывать свой сад.

— И мне дороже боль и тлен, — сказал я, вспоминаяЗемлю-шестнадцать, где мне уже никогда не побывать. Теперь у меня только однаЗемля. — И редкий, горький миг блаженства, чем бесконечный рабский плендарованного совершенства!

Когда я вернулся домой, то у порога меня ждала огромная лужаи смущенный, но уверенный в своей правоте Кешью. Что ж, каждый протестует какможет.

Я не стал его ругать.