раз проступало мгновение подлинности, всякий раз иное: то уводящее отсюда, то исполненное животного страха, то авантюрное, то снова — чистейшее воображение. Но как бы там ни было, всякий раз оно разбивало привычную и нормальную обстановку, которую бы им хотелось удержать. Эти мгновения накапливались и становились для них обоих все утомительнее, и, когда они вдруг приходили в себя, им казалось, что они были в состоянии мимолетного, но мало приятного опьянения.

Разговор не клеился. Однако нельзя было и молчать. А что же делать? Ничего. Обед готовился. Но время с единственной определенностью — обедом ползло слишком медленно. И хотя он пришел около десяти, а обедали, как водится, в полдень, солдату представлялось, что он здесь уже очень давно, и все, что можно было узнать и увидеть в этой столовой-гостиной, он уже знал, причем знал с первого мгновения, проведенного здесь, что, разумеется, тоже являлось иллюзией или результатом обостренной сверх всякой меры чувствительности. Ему казалось, что это возбуждение — а он видит его лишь в себе — непристойно и даже оскорбительно и унизительно, и поэтому, любым способом его необходимо подавить. Ему было неловко.

— Самолет летит, — объявила девушка, появляясь в дверях, — говорят, из пулемета стреляет.

— Чей? — спросил солдат, не зная точно, с кем говорит. — Наш?

— Откуда наш?

— И наши стреляют из пулеметов, — сказал он, потому что еще вчера сам падал ничком под стены домов из-за таких вот самолетов, что внезапно появлялись, стреляя неизвестно зачем. — Посмотрим.

Они вышли, оставив не проронившего ни слова протоиерея одного, в тесный, выложенный плитками дворик, под ясное весеннее небо. Самолет в самом деле зудел в высоте, и они подождали, чтобы определить, куда он полетит. Самолет удалялся. Все.

— Уходит, — сказал солдат. — Пойдемте в дом.

Почему-то его потянуло туда. Но девушке не хотелось уходить. Она потихоньку пошла за ним, остановилась перед входом в дом и потом еще раз — в коридоре перед столовой.

— Вы из Белграда? Студент? — спросила она солдата.

— Уже нет. В позапрошлом году получил диплом.

— Но в Белграде?

— Да.

— Ах! — воскликнула она.

— Вы тоже собираетесь в Белград?

— Да, — ответила она.

— А что будете изучать?

— Я еще гимназию не окончила. Вот когда окончу, смогу поехать в Белград. Через год, — сказала она с наивной верой в обоснованность своего откровенного воодушевления тем, что ее ожидает в Белграде. — А как живут белградские студенты? Политикой занимаетесь? Культурой? А союзы есть? Питались в столовой?

— Да.

— Моя старшая сестра тоже. И она учится в Белграде. Она сейчас там. Мы боимся за нее, говорят, Белград бомбили. Она, правда, живет в Земуне.

— Вы дождаться не можете, когда поедете в Белград? — спросил солдат.

— Да, — ответила она без промедления, заметно порозовев, даже полутемный коридор не скрыл этого, не от смущения, а от радости, что может об этом говорить с человеком, который ее понимает. — Я знаю, как живут белградские студенты, я слышала. Однако, может быть, вы мне что-нибудь расскажете? Расскажите.

В эту минуту для нее явно перестали существовать война, неразбериха и невидимые, но страшные события, происходящие вокруг.

— Я уже почти два года, как не живу там. Ну, работали мы и в столовых, и в союзах, и в общежитиях. Да разве все сейчас расскажешь, — сказал солдат, на миг и сам перенесясь в те дни, но тут же, только повернувшись, очутился снова в коридоре незнакомого дома, куда его забросила неприятная военная неразбериха. Но она, порозовевшая, не отступала.

— Я бы вас попросил об одном одолжении, — сказал тогда солдат, поняв, что она ему здесь ближе всех и не только по возрасту.

— Пожалуйста.

— Я много дней на ногах. Ноги болят ужасно. Не могли бы вы дать мне теплой воды, я их помою, чтобы они немного отдохнули?

— О, — воскликнула она, довольная, что может быть ему полезной, — что же вы сразу не сказали?

Девушка пошла на кухню и вскоре возвратилась с кувшином, провела гостя в ванную комнату с кирпичным полом, тазами, полотенцами, усадила на табуретку, поставила перед ним таз, налила воду, улыбнулась и вышла.

Вымыв ноги и вновь обувшись, солдат вышел и увидел девушку в коридоре, она словно ждала его.

— Теперь лучше? — спросила она.

— Спасибо.

Как раз настало время обеда.

В столовой солдат уже чувствовал себя до некоторой степени освоившимся. Он увидел накрытый по-воскресному стол с фарфоровым блеском тарелок, со свежей белой скатертью, салфетками и хлебом. Расселись, как распорядился хозяин: солдат рядом с девушкой, жена протоиерея и протоиерей. Чистота стола и покой семейного уклада шли вразрез с реальностью и отзывались болью. Однако обед был на столе и надо было за него приниматься, за ритуальный воскресный обед. Девушка непрерывно старалась наполнить тарелку своего нежданного гостя, хотя тот не мог есть. Обед, как и продолжившийся разговор, сопровождался постоянными шагами, голосами или призвуками голосов где-то в городе (где — хозяева, конечно, знали, но солдат не представлял себе, где это могло быть — в парке ли, на площади, или на стадионе, или просто во дворе), наверное поэтому кусок и застревал в горле. Тяжело было даже смотреть на еду: барашек и картофель, свежий салат и кислое молоко — прекрасное весеннее пасхальное изобилие! И слова, которые было бы естественно сказать по этому поводу — ну хотя бы похвалить, безнадежно запутывались в невидимых сетях морока. И все-таки они ели, через силу, время от времена замолкая и борясь с тем, что видели их глаза и слышали их уши, стараясь не поддаваться соблазнам белоснежной скатерти, звона приборов, вина в хрустальном графине, фортепьяно, что молчало в своем углу. Солдат переставал есть и потом опять принимался за еду, подбадриваемый девушкой, которая смотрела на него с пониманием и молчаливой солидарностью. Обед, благоухающий запахами теплых кушаний, вновь прервал самолет. Словно большой шмель, с сухим треском, похожим на звук ломающихся досок, вместе с громкими криками ворвался он в тишину.

— Опять, — сказал протоиерей.

Девушка вскочила и кинулась из комнаты.

— Не ходи, — крикнула жена протоиерея ей вслед. — Что тебе там надо? Осторожно!

За девушкой вышел и солдат, и как раз в тот миг, когда он был в дверях, ведущих в тесный дворик, в небо над ним влетел самолет. Громыхнув, он обрушил на противоположную сторону двора пулеметную очередь. Две или три пули задели соседнюю крышу и разбили черепицу.

— Берегитесь! — крикнул солдат девушке: она стояла как раз на той стороне, только под карнизом.

— Здесь не страшно, — ответила она, по всей вероятности не понимая опасности, впрочем, может быть, и потому, что она представлялась такой бессмысленной в этот погожий весенний день,