другой раз под зеленой сосной, когда неверный посягнет на честь турецкого войска.

Всю ночь провалялся я под шатром, рыдая и бранясь. И захотелось мне перед рассветом сдохнуть, и, когда в могиле я буду лежать, чтобы на травянистом холме надо мной резвились ребятишки, хватаясь руками за белое мое надгробие с выведенной на ней надписью, а я, герой, улыбался бы им, наблюдая за ними из-под земли, подзадоривая на шалости и щекоча травинками их розовые пятки, И чтобы под вечер изо дня в день усталая корова-кормилица, почесываясь о мое надгробие, предвкушала набрякшим выменем сладкую истому доения. И чтобы сельский пес, воя на луну у меня в головах, призывал самую желанную сучку на святой обряд спаривания.

Наутро после поединка вваливаются телохранители в мое логово и спешно меня из него вытряхивают.

Мехмед-паша зовет меня к себе.

Встречает он меня стоя, обнимает и усаживает подле себя. Расспрашивает о моем происхождении, моего отца припоминает; видел он его как-то на Мохаче, когда Абу Сауд-эфенди произносил торжественную клятву в только что занятом Будапеште, мой отец одну лишь руку к небу воздел. Другая у него в лубках лежала. Из его вопросов я понял, что он знает обо мне больше, чем мог бы знать, удовлетворяя лишь простое любопытство, а из моих ответов он извлекал совсем не тот смысл, который они непосредственно содержали. Паша испытывал мое умение складно излагать свои мысли на турецком и боснийском, чутко вслушивался в мелодию моей речи, наматываю ли я виток за витком бесконечную пряжу тонкой лести и славословия или отливаю короткие и прочные болванки чистой сути.

После моих речей, в которых звучала наигранная робость перед старшим, чтоб визирь поверил в чистоту и искренность моих верноподданнических чувств, но в то же время было достаточно ума и прямоты, чтобы он поднял, что речь, идет не об обычном пентюхе-головорезе, паша велел мне встать, обошел меня, пощупал мои мускулы, бедра, икры, заглянул в белки глаз, проверил цвет ногтей…

Потом вывел меня из шатра и велел одному из свитских выпустить сокола, а мне — целить в него стрелой. Не успела птица и пяти взмахов крыльями сделать, как уж камнем упала к нашим ногам со стрелой в горле.

Затем могущественнейший распорядился привести самого резвого жеребенка и пустить его вскачь. Веселое дитя незадачливой кобылы из обоза паши вынесся, взбрыкивая, на просторный луг, а ревностная шайка нахлебников и приживалов гиканьем и свистом настолько его застращала, что жеребенок, тыкаясь бархатной мордой в толпу, так и норовил перепрыгнуть через нее. Мехмед-паша приказал, чтоб я, когда жеребенок на всем скаку поравняется с дубом, заколол его саблей. Острие сабли, пройдя сквозь ребра животного, должно вонзиться в дерево.

Четырежды, о люди, взмахивал я саблей, четырежды мог выполнить приказ, но рука моя опускалась, колени подгибались, к горлу подступали отвращение и тошнота. В очередной раз опустил я руку и обернулся к визирю, чтобы сказать —

не могу,

не буду,

не стану.

Он кривился усмешкой, издеваясь над моей нерешительностью, зная, что хуже этой насмешки нет оскорбления для воина. Видел визирь, что я заколебался. Но побоявшись, должно быть, потерять в глазах людей испытанного борца, могущего служить вдохновляющим примером для других, визирь проговорил так, что только я и Феридун-бей могли его слышать:

— Эгей, Пловоед, скольких людей посек ты за милую душу, а бесполезную животину жалеешь.

Так вытащил он из меня силком живодерские инстинкты и устремил их к проклятой жажде славы. Расставил я ноги пошире и, когда жеребенок поравнялся с дубом, метнул саблю. Острие вонзилось в дерево. Животное взвизгнуло и опало двумя дрожащими грудами, долго еще порознь бившимися и дергавшимися на земле. Многоликая масса бездельников с шумными выкриками окружила меня.

Я еле на ногах держался. Напоили меня студеным напитком, понесли, внушая, что я должен радоваться. Обелили меня перед собой. Отогнал я от себя раскаяние. Помогла мне в этом и боязнь, что на половине пути к успеху отошлет меня визирь обратно в войско, к мучениям службы янычарской. Эта боязнь не замедлит найти тьму оправданий для подлости. И вот я уже и в самом деле чувствовал себя героем.

Предстояло выдержать еще одно испытание.

Вызывает меня Мехмед-паша к себе и спрашивает:

— Скажи, Пловоед, как отличить, когда к эфесу сабли бойцовская порывается рука или пустого бахвала?

— Движение руки и у того, и у другого может одинаковым быть, ноги истинное их намерение выдают: боец непременно перед тем прочно утвердится на ногах, а бахвалу все равно как стоять.

— Гм! А скажи-ка ты мне, если бы тебе султан, великий визирь и твой тысяцкий вздумали подарить по женщине, у кого бы ты принял дар при условии, что можно лишь одну взять?

— Я бы ту взял, которая с босняком не спала.

— Ха-ха-ха! О-хо-хо! И кто ж это тебя, сукин сын, надоумил! О-хо-хо! Ну, и срамник же ты! Но я не о том тебя спрашиваю, я хочу знать, от кого бы ты подарок принял?

— От визиря. От султанова гнева меня бы визирь оградил. А уж если мне однажды сам визирь покровительство оказал, тогда бы и тысяцкий не тронул меня, зная о моем высоком защитнике.

— Хитрая лиса, хоть и грубо сколоченная. А теперь — марш в свою часть, простись с товарищами! Слушайте меня, прочие! Музафер Пловоед, достославный сын Абдуллахов, да благословит его всевышний, отныне будет при мне служить. Назначается он моей тенью, моей саблей обнаженной. В случае отмены этого моего решения, вас об этом в свое время известят. А теперь ступай! Да живее!

Навалились на меня дружки, тискают, щиплют, хлопают по плечам, бранят беззлобно, на все корки распекают, что, мол, этакий я сучий выродок, увернулся от налетов на крепости, от скудной пайки войсковой, от проклятий спаленной жаждой глотки, от несносного бремени присяги воинской,

а теперь пойду,

ах, пройдоха, пловом вскормленная,

разгуливать в шелках да бархатах, с придворными лизоблюдами и задолизами дружбу водить, набивать себе зоб сладкими крохами с визирского стола, кошельки золотниками наполнять, лебезя и пресмыкаясь перед пашой и тем, кто над ним стоит.

Растроганный и прослезившийся пошел я назад, а мой сотник Осман Здоровяк под руки меня подхватывает, Осман Кривошей, — шею ему дважды конники переполосовывали, когда он от них уходил, Осман Одноглаз — выбила ему глаз булава французская, Осман-безперстый — пальцев у него на обеих руках недоставало — какой в сечах, а какой в споре потерян. И стал меня Здоровяк наставлять:

— Берись за ум, Пловоед! Славный ты боец, да знаю я,