сказал он, нужна жена, с которой у его будут дети. Я, стало быть, порченая, раз у меня дети не живут. Может, ишо ребенком чтой-то в себе повредила или от роду такая. А ему надо здоровую жену, чтоб родила и вырастила ему детей.

Вот, значит, после шести лет замужней жизни собрала я свои пожитки и ушла из его дома. Выгнал меня Добривое.

Было мне тогда двадцать три. Каково мне было, и не спрашивай. Не спрашивай лучше.

Не могла я боле оставаться в проклятой Вишневице. Глаза б мои не глядели ни на дома эти, ни на улицы, ни на заборы, полей вокруг и тех видеть не могла. На всю жисть ненависть во мне к Вишневице засела. Я и посейчас ее ненавижу.

Вернулась я к своим и прожила у их с полмесяца. Со двора носа не казала, дома сиднем сидела. И все равно, куда ни гляну, тут же старое вспоминается и аж до костей дрожь пробирает.

Не было мочи и здесь оставаться. Кажись, умерла бы, кабы тут осталась.

Шел уже сорок пятый.

В Брегови на шахтах жили у меня тетка с дядей, дядя работал мастером. Я поехала к им. И упреждать не стала, поехала и все. Примут так примут.

Приняли они меня и встретили хорошо, ничё не скажу. Прогостила я у их дён десять. Но примерещилось мне вдруг, что дядька на меня как-то не так смотрит. Не хочу брать греха на душу, молодая была и после всех несчастий сама не своя, может, и ошибалась. Ни до, ни после он, правду сказать, ничё такого не позволял себе. Но все как-то странно посмеивался, глядит на меня так, точно сказать хочет: разводка, мол, молодая совсем, кажный может попользоваться, а я от страха обмираю.

Что, думаю, ежели тетка заметит? Как же я ей в глаза буду глядеть? Неужто для того она меня в дом приняла, поила да кормила?

Ведь поди докажи, что нет на тебе вины. Ни одна баба не поверит.

Тут услыхала я, что хозяин одной кофейни на шахте Добрая Доля ищет работницу; тогда ишо были частные кофейни. На другой день пошла я порасспросить, что да как. И сразу поступила к тому человеку.

Ничё я у его не просила, что предложил, на то и согласилась. Да и он ничё от меня не потребовал. Как увидел, тут же и взял.

Так я, можно сказать, и сбежала из Брегови.

IV

В Доброй Доле я прожила почитай три полных года.

Пришла-то я неумехой, ремесла не знала. Вырядилась в лучшую свою одежу, но, ясно, в деревенскую; война недавно кончилась, в деревне и носить-то было нечего. Хозяин — его звали Любиша — сразу одел меня по-городскому, постолы мои выбросил, дал туфли, косы велел отрезать и сделать завивку, платок скинуть. Научил меня, как гостей обслуживать, как с ими держаться; да я гостями почти и не занималась, токо когда хозяин куда отлучался, а так все в буфете и на кухне. С людьми меня научил разговаривать, ведь в Вишневице я глаз от земли не подымала.

Когда через четыре года Добривое меня в первый раз увидал, он меня и не признал. Вот какая я стала за это время!

О жисти своей в Доброй Доле могу сказать одно хорошее. Может, это лучшие годы, что выпали мне на моем веку. Неплохо мне жилось и опосля, с Мисо моим, неча греха таить, но как вспомню про те три года, аж на сердце теплеет. Ведь рази когда знаешь, где найдешь, где потеряешь?

Выучилась я ремеслу, и, когда меня зовут из «Единства» на сдельщине поработать, я никакой работы не боюсь, всему у Любиши выучилась да и деньжат за это время малость прикопила; так что, когда я второй раз в замуж шла, мы на их кое-какие вещи справили.

За те три года я от хозяина ни одного дурного слова не слышала, пальцем меня не тронул. Берег пуще мужа. Вот те крест. Очень он был добрый ко мне. С утра до вечера хлопотала я в кофейне, и не в тягость мне было. Любиша завсегда рядом, и глаза его прямо светились, лишь на меня взглянет. Такого со мной отродясь не бывало.

И, не стану таиться, жила я с им. В кофейне всегда полно мужиков, не захочешь с одним, того и гляди, придется со многими. И когда одною ночью он пришел ко мне, я не прогнала его.

Обое мы были несчастные и хучь малость помогали друг другу. А блюсти себя мне уж и не к чему было, Добривое взял другую жену, мне уже не на что было надеяться.

Не знаю, видал ли ты пьяниц. Я тьму их перевидала. Одних тянет петь да веселиться, других — вздорить и драться, а третьему баб подавай. А есть и такие, что в первый попавший грузовик прыгнут и хучь на край света их вези, опосля отрезвеют, не знают, как воротиться.

Любиша не был пьяница, как другие хозяева, напивался редко, но когда напьется, сидит и плачет. Примостится на табурете возле плиты, курит, а по носу и щекам слезы текут, будто ему дым глаза ест. И говорит про свою пропащую жисть, мол, и для чего ему жить, не знает.

«Я со своей жистью разминулся, так ни разу и не встренулись, и сейчас у меня не жисть, а сплошное свинство. Не для чего мне жить».

И все.

А назавтра снова день-деньской крутится, вроде ничё и не было. И про вечорошнее даже не помянет.

Я и посейчас не знаю, что у его такое было. Жена его несколько лет перед тем померла, дети уже взрослые, разлетелись по свету, но рази с им одним такое было? Скоко людей жен теряли, детей выучивали, и они разлетались по белу свету, и ничё, не плакали.

И дело у нас шло неплохо, не скажешь, чтоб это его убивало, хорошо шло дело. Шахтеры не дураки выпить, и у нас завсегда полно было. А Любиша любил и умел работать. Но мог и цельный день молчком просидеть, пальцем не пошевельнуть.

Чтой-то его мучило, а что, и посейчас не могу сказать.

В Доброй Доле мне жилось неплохо, да и с Любишей все было ладно. Токо в замуж я за него не хотела иттить. Он был уж в летах, отца мого старше, почти шестьдесят, и мне было как-то стыдно выходить за его. Знаешь ведь, какой у нас