него не свалится; убедившись, что все в порядке, он поехал. Минут сорок он пробирался через шумный и суматошный Старый город и наконец выехал к северному берегу Рави. Крутя педали по маршруту, указанному ему отцом, Самир проехал поля: сначала цветочные, затем пшеничные, потом – полосы зеленой растительности – и оказался перед магазином иттаров «Кох-и-нор».

– Намасте, Пран-сахиб.

Поставив велосипед у магазина, Самир поприветствовал пожилого господина, который сидел у входа с газетой; свободно свисавший конец его тюрбана был перекинут через плечо.

– А, Самир-бета, намасте. Где же твой дядя? – Старик расплылся в беззубой улыбке.

– Тайя-джи поехал в Хайдарабад за партией духов сафа-марва[91] и кхашиш[92]. Если пожелаете, можете заказать их в следующий раз, это приятные летние иттары, – предложил Самир.

– А что, и закажу, – ответил старик. – Много лет назад придворный парфюмер хайдарабадского низама[93] приезжал к нам с флаконами божественных духов кхашиш, которые он составлял в своем магазине возле Чарминара[94] еще в конце 19 века. Дело его процветало, оно пережило даже страшное наводнение, когда река Муси затопила город. Так тот парфюмер рассказывал, что в месяц рамадан весь Старый город бывал пропитан волшебным ароматом этих самых духов с сильной цветочной нотой.

В голосе Прана-сахиба Самир уловил все ту же нотку ностальгии, которую частенько замечал у деда. Он принялся сгружать с велосипеда ящики, обращаясь с ними аккуратно, чтобы не разбить бутыли.

Старик, обтирая лицо свободно висевшим концом тюрбана, крикнул подростку, помогавшему в магазине:

– Ойе, Каранбир, принеси-ка шербета или там розовой воды… Молодой человек ехал на велосипеде из самого Лахора… это по такой-то жаре… уф-ф… – И обмахнулся газетой.

Через четверть часа Самир, отдохнув и утолив жажду, сел на легкий без груза велосипед и пустился в обратный путь; однако, проезжая душистые поля, не удержался и сделал остановку, чтобы полюбоваться ими. Местечко Шахдара, как и Паттоки, было знаменито своими розовыми полями, и, хотя сорт был не таким впечатляющим, как дамас-гулаб, иттар из него получался вполне приличный. Следующий урожай будут собирать не раньше осени, поэтому Самир пошел напрямую через кусты, на ветках которых то тут, то там начинали уже проглядывать маленькие розовые бутоны. По краям поля были обсажены грядками низких душистых трав; Самир шел, ведя рядом велосипед, и вдруг наткнулся на дикие заросли священного базилика. В этом высоком растении с вытянутыми листьями на волосистом стебле, цветущем темно-фиолетовыми цветками, легко было признать тулси. Еще до рождения Самира оно уже росло во дворике «Видж Бхавана», и теперь он каждый день ходил мимо этого на вид обычного растения. Но сегодня базилик впервые встретился ему не в привычной домашней обстановке, а на розовом поле, где его аромат витал среди нарождающихся роз. И Самир посмотрел на это растение другими глазами. Аромат дикорастущего базилика показался ему пряным, теплым и навевающим грусть, он вызывал в памяти традиции и ритуалы. Самир растер листья и пожевал их: вкус оказался пикантным, похожим на чесночный, горьковатым и травяным. Улыбаясь самому себе, Самир сорвал несколько стеблей и сунул в карман. Через час он уже вернулся в Анаркали.

В магазине Самир застал отца за его привычным занятием: раз в неделю он наливал розовую воду в высокую бутыль для мавлави[95] местной мечети. Самир перекинулся с ним парой слов и прошел вглубь магазина. Достав из кармана густо обросшие листьями стебли тулси, он положил их на прилавок. Тем временем Мохан закрыл ставни, запирая магазин на перерыв, и подошел к сыну с металлической коробкой для обеда в руках. На заднем плане звучало радио Вивека, теперь его включали скорее по привычке.

– Ух ты, тулси! – Отец, подобрав один из стеблей, улыбнулся. Поднес к носу и вдохнул его в общем-то ничем не примечательный запах с тем же восхищением, что и совсем недавно его сын.

– А ты знаешь, что бабушка очень любила эту траву? Это она посадила тулси, который все еще растет у нас во дворе.

Самир смотрел, как отец открывает коробку и раскладывает по мискам острый соус кади, рис, лепешки роти и лук. Они с отцом редко оставались наедине, делали что-то вместе. Их всегда было трое – Вивек, Мохан и Самир, и в отсутствие дяди юный парфюмер испытывал в обществе отца крайнюю неловкость. Но отец, если и испытывал то же самое, умело скрывал это, потому что продолжал с жаром рассказывать о священном растении.

– Вообще этот базилик хорошо сочетается с сандалом, чем мама и пользовалась. Она готовила свежую пасту из сандала, толкла в ней листья тулси и наносила кашицу на лицо и руки. Ну, может, добавляла чуточку мелии и другие травы.

– Она тоже была парфюмером? – поинтересовался Самир. Ему вдруг пришло в голову: что, если это ее необычайно острое чутье унаследовал сначала дядя, а потом и он сам?

– Она была чудесной женщиной, путтар. Но в парфюмерии как таковой она, насколько я знаю, была не очень-то сильна. Она заболела внезапно и умерла молодой. Но пока была здорова, работала бок о бок с дедушкой, и это во времена, когда женщинам и выходить-то из дома не дозволялось. Она была образованной, свободной и красивой. Лилавати, так ее звали.

Мохан помолчал, на лице его мелькнула печальная улыбка; потом он продолжил:

– Всякий раз, когда я слышу запах сандала или тулси, тут же вспоминаю ее.

Самир никогда не видел, чтобы отец так тосковал по прошлому, он всегда производил впечатление человека практичного и прагматичного. Самира удивило, что отец способен так тонко чувствовать запахи, раньше ему казалось, что это умеет лишь дядя. Воспоминания отца также были связаны с запахами, и это поразило Самира, заставило взглянуть на отца по-другому. Растерянный Самир не знал толком, что сказать.

– Ты… скучаешь по ней? – спросил он наконец.

– Да, – ответил отец. – Очень.

Снова установилась тишина. И отец, и сын хранили молчание, и понемногу тишину заполнило звучавшее фоном радио. В сводке новостей рассказывали, что война почти докатилась и до Индии. Британские и индийские солдаты успешно отразили в Бирме крупное наступление японцев, противника на Дальнем Востоке, но передавали также и о фактах изощренной пропаганды, к которой прибегают японцы, стремясь склонить индийцев на свою сторону, о пытках сикхских солдат, о тяжелых, с многочисленными потерями боях. Мохан был уверен, что именно эти нескончаемые сводки о военнопленных, подробности кровавых сражений вынудили брата уехать в Хайдарабад. Раздосадованный, он потянулся и выключил радио; Самир обернулся к нему и спросил:

– Баба, как получилось, что ты не пошел