черту. — Она опустила голову, огорченная собственным жестокосердием, и углубилась в шитье.

На этом он счел разговор оконченным.

И наклонился к вазе в углу, где стояли трости. Взгляд его привлекла трость эбенового дерева с набалдашником из слоновой кости в виде головы перепелки, подарок тестя из Новой Зеландии. С такими тростями прохаживаются по базару, по набережным ценители длинноногих прелестниц, созерцатели далеких, медленно проплывающих кораблей. Не спеша двумя пальцами поднял он драгоценный сувенир, близоруко поднес к глазам и поставил на место: испугался иллюзий.

Входя в комнату, рассеянно вспомнил былое время. Подошел к окну.

— Пойду погляжу, есть ли рыба, — пробасил он.

— Иди, кто тебе запрещает, — ответила женщина, подумав про себя: «Всякий раз оправдывается».

Она прекрасно знала все его дороги. А вообще ее больше не интересовало, куда и зачем он идет. Состарился уже, пятьдесят седьмой пошел; разве что утаит стаканчик-другой вина.

— Зайди к сапожнику, спроси, когда он отдаст туфли!

— Ладно… Кому нужны твои туфли!

Всю свою жизнь он ничему не придавал значения, никогда не проявляя любопытства, считая это недостойным человека с твердым характером. С лица его не сходила маска высокомерия.

И сейчас он с деланным равнодушием глядел на освещенную солнцем часть площади, фонтан, кусок берега под окном, крестьянский катерок, который медленно разгружали два матроса в потрепанных синих робах. Они относили в шайках голубоватый песок и выбрасывали его размеренными движениями на кучу за тротуаром. Мальчик и девочка замерли на бегу, рядом, и, подняв плечи, затаив дыхание, целую секунду наблюдали за работой: а что будет потом? Чуть поодаль желтая собака с опаской нагнулась и, вытянув шею, пыталась заглянуть в неведомую синеву. Еще дальше, у пристани, в дымке подпрыгивал на волнах пароходик; порт отдыхал от боевых ранений, не раскрывая пока своих объятий далекому миру. Но на берег уже сходило все больше людей. Народ сновал перед ярко освещенными фасадами домов, у стен старинного дворца.

Он закрыл глаза. И покачнулся, едва не упав навзничь. Поднял веки и, не поворачивая головы, перевел взгляд на портрет, висевший над японским бамбуковым столиком у окна.

Юноша с продолговатым умным лицом, волнистыми волосами спокойно и пристально смотрел на него, губы сжаты самонадеянно и чуть-чуть горько.

С неизменной храбростью он встречал этот взгляд: «Я живу по-своему, а ты, сынок, по-своему, но не друг без друга!» По его лицу словно внезапно пробежала смешинка, и он сказал про себя: «Не удалось сбить с панталыку старого прожигателя жизни, ха, ха, ха…»

Сын любил музыку, играл на виолончели, сам сочинял, изучал архитектуру. «Мечтал об огромных дворцах, где тысячи людей будут смотреть и слушать, наслаждаясь искусством. Он был, хо, хо, хо, мой дорогой…» Он устремил взгляд в окно. «Разве это может исчезнуть! Все его мысли, желания, его глаза? Это так много. Разве все это может исчезнуть?»

А глаза на портрете уверяли его со знакомым озорным выражением: «Я жив. Я приду».

Человек улыбнулся: «Не смог ты меня сбить с панталыку, а?»

— А зачем меня сбивать? Ведь все принадлежит жизни!

— Что ты говоришь? — спросила жена.

— Ничего.

— Конечно, ничего. Ты стал разговаривать сам с собой. — Ее голос странно задрожал.

— Пусть будет как будет. Верно? — Он подмигнул портрету.

А глаза на портрете продолжали утверждать: «Я жив. Я приду».

— Что? — переспросила жена.

— Я немного задержусь. Схожу в комитет, — спокойно ответил он. — Внизу, у залива будут строить большой завод.

Женщина промолчала.

— До свиданья, старая.

— Ступай, ступай, молодой.

Она иронически сжала губы. Она ведь тоже любила жизнь, все ждала каких-то неведомых возможностей, какого-то грандиозного парада с бесконечными разукрашенными площадями и неисчерпаемым запасом времени, когда, в восторге и упоении, наступит и ее выход, но… «быстры, как волны»…

Порт оживал. Появлялись мелкие суда, потом они уходили или затихали под берегом. Жизнь пробуждалась медленно, неудержимо. Солнечный свет утвердился на старых домах и развалинах словно бы для того, чтобы ярче запечатлеть наступивший мир.

И развалины, целые кварталы развалин, разбитая набережная, затопленные корабли, среди них даже крохотные рыбацкие боты, отдыхали, будто после большой работы.

— Так, так! Цивилизация! Культура! — произнес он по привычке вслух.

Шаг его, направленный к определенной цели, был по-прежнему ровен. Продолговатое, изрезанное крупными морщинами лицо, как у какого-нибудь знаменитого актера, оставалось невозмутимым. В жизни его было многое, много женщин, много удовольствий, много денег. Но все уходило. Уходило. И это прошло. Нет больше войск. На небе нет самолетов. В порту нет миноносцев и эсминцев. Нет опасных зеленых мундиров.

Уходило, уходило.

Внезапно он вспыхнул:

— Ты видишь, что они способны натворить, а?!

— Разговаривает дядюшка сам с собою, — бросил мимоходом, ни к кому не обращаясь, парень.

— Да, да, — огрызнулся он, — разговариваю.

Вот идут люди, дети бегут в школу, юноши беззаботно гуляют и обсуждают сегодняшние события. Настоящее, настоящее! Но эти люди и даже одежда на них принадлежат тому времени. Неужели сына здесь нет?

Появлялись его друзья. Юноши, которые сидели с ним за одной партой, катались в море, купались, играли в оркестре. Они приходили с вестью, будто им кто-то сказал со слов кого-то третьего, что его сына видели в Италии. Кто-то видел наших ребят в Германии. Ведь свидетеля его гибели не было. Последний раз его видели во время пятого наступления. Он ехал на кляче, в наброшенной на плечи куртке, босой (башмаки отдал тому, кто шел пешком), у него были больные почки, и он весь отек от бесконечных переходов и голода. «Вперед, товарищи, все будет хорошо», — повторял он непрерывно. Он не жаловался. Они пробирались и пробивались сквозь неприятельские обручи. Проходили дни, ночи. И неожиданно он исчез.

«Он мог просто забраться в кусты и умереть в одиночестве, только чтоб никому не быть в тягость», — подумал отец. И это было ему понятно.

— Он принес себя в жертву, — произнес он и вздрогнул, увидев возле себя молодую пару. — Гуляем, да? Гуляем?

— А что вам угодно, дядюшка? — добродушно спросил парень.

— Ничего, ничего, гуляйте, пожалуйста. Я ничего против не имею. Вперед! Только вперед, юноша.

Многое осталось у них за плечами. Теперь ждут нового. Плывут корабли. Идут поезда.

На вокзал он пришел вовремя. Пройдя через развалины, оказался на залитой солнцем платформе. Ждали поезд из Загреба, из северных краев. У полотна, словно возле воображаемой границы, как в детской игре, стояли с цветами в веселом настроении юноши, девушки, мужчины, женщины. Люди, как всегда, разговаривали. Ничего необычного. Кто-то встречал кого-то, сообщившего о себе заранее. Каждый встречал своего. Не было причины волноваться.

Двое курносых мальчишек, сунув руки в карманы,