книжку на колени. Хотя с каждой прочитанной страницей боль от утраты семьи все усиливалась, дядя по-прежнему оставался для него самым главным учителем. Самир вспомнил, что, когда был подростком, Вивек составил причудливую композицию: что-то древесно-хвойное и спелое зеленое манго; отец еще посоветовал подсластить ее, добавив немного жасминовых бутонов. Все трое тогда от души веселились, экспериментируя, а в итоге иттар, смешанный с пчелиным воском, оказался удачным вариантом твердых духов на лето, его явно выраженный аромат свежести особенно полюбился одному английскому сахибу. И теперь Самир подумал: может, Вивек тогда черпал вдохновение из опыта, полученного в войну? Спросить бы, да вот только уже не у кого.

Похолодало, бои усилились. Вивек стал писать реже, а если и писал, то все больше что-то странное. То о жирных крысах и мешках с отсыревшим песком, укреплявших траншеи, в другой раз – о причудливо извивавшихся струйках дыма из кальянов, которые курили в индийском лагере. Заметки об удачных способах лечения ран сменялись целой страницей размышлений на тему отвратительного вкуса черствого хлеба. За отрывком, посвященным кавалеристу, чистившему своего коня, шли рассуждения о красных от постоянного употребления жевательного табака зубах сипая. Писал он о хмуром небе, об одиночестве часового на посту, о вкусе молока в стране вилаят… Конечно, попадались и записи исключительно здравые, из которых можно было получить ясное представление о военных действиях – они будто разворачивались у Самира перед глазами. Но чаще Вивек обозначал мысль лишь намеками, не развивая: едва вспыхнув, точно луч света, она тут же гасла.

Он по-прежнему писал письма за своих боевых товарищей и замечал, что многие, как, впрочем, и он сам, так и не разобрались в причинах войны. Всю корреспонденцию, пересылаемую на родину, досматривали английские цензоры; иногда они не пропускали письма, и сослуживцы предпочитали умалчивать о том, о чем не могли написать открыто. Надписывая конверты и открытки, Вивек узнал про такие уголки земного шара, о существовании которых даже не догадывался; мало-помалу у него сложилось представление об истинных масштабах военных действий. Индостанских сипаев разметало – как песчинки ветром – по всему миру: от Восточной Африки до Месопотамии, по всей Франции и Бельгии, где проходил Западный фронт, где Вивек всю зиму просидел в наскоро вырытых окопах, мужественно перенося непогоду и постоянные обстрелы врага. Заметки больше не обнаруживали ни восторгов, ни даже страхов, теперь они были полны отчаяния и пораженческих настроений.

«27 ноября 1914

Задействован в серьезной операции: выбиваем врага с занимаемых им позиций. После атаки вернулись в свои окопы, подобрали убитых. Уже три месяца мы находимся в стране вилаят, но впервые я видел джарманов так близко. В этой схватке мы вышли победителями; они остались лежать бездыханными, в лужах крови, в грязи, обезображенные, с погасшими глазами… Некоторые сипаи, обходя недавнее поле битвы, сдирают с убитых товарищей шинели, подбирают их оружие и вообще все, что подвернется. Я – нет, я этим скотством больше не занимаюсь».

«5 декабря 1914

Холодно, задувает сильный ветер. Мы бьемся день и ночь. Как ни старайся, а то, что здесь творится, словами не передать. Когда-то эта земля виделась нам раем, теперь тут кромешный ад. Согреться не получается: нам не разрешают и спичкой чиркнуть, чтобы зажечь свечу, не говоря уже о том, чтобы развести огонь. Да, многие не переживут эту ночь».

«18 декабря 1914

Мы расплачиваемся нашими жизнями за какие-то жалкие одиннадцать рупий в месяц. Целым домой не вернется никто: если и избежит ран телесных, душевные уготованы всем. Вот уже которые сутки наши полки денно и нощно бьются с джарманами. Мы несем большие потери, немало наших попало в плен. Суча, получив ранение в ногу, попал в госпиталь. Не понимаю, как я сам еще живой. При встрече с врагом меня парализует страх и я пытаюсь затаиться; никто из моих товарищей так не поступает. На поле боя мне совсем не место, я бы дорого дал, чтобы исчезнуть отсюда. Прав был отец: нечего делать на войне сыну торговца тряпками».

Оставаясь до сих пор в живых, Вивек думал про одно из двух: либо смерть по какой-то необъяснимой причине сжалилась над ним, либо бог Яма, повелитель царства мертвых, из презрения к его трусости отказался затребовать его к себе.

«А может, мне на роду написаны долгие мучения», – предположил Вивек; Самиру тут же вспомнился пожар в Шах-Алми.

Год подходил к концу. Одно из событий заключалось в том, что полк, в котором служил Вивек, сменили британские войска. Кроме того, сипаи стали очевидцами снегопада – Вивек писал о нем с давно уже забытым восторгом. Впервые за все время на чужбине они как дети играли в снежки, словно и не было войны. А на следующий день подморозило, и снег превратился в лед, вынудив всех сидеть по казармам.

Потом на Рождество 1914 года каждому бойцу на фронт пришел подарок от семнадцатилетней английской принцессы Марии: латунная коробочка, заполненная сахаром, фруктами, леденцами, орехами и прочими лакомствами. К угощению прилагались пара теплых носков, сигареты и письменные принадлежности. На крышке коробки была гравировка: профиль принцессы и названия стран-союзниц Британии в войне. Читая эти строки, Самир глянул в окно: и в Париже наступило Рождество. Леа вместе с Софи спустилась на первый этаж к мадам Бланше и принялась помогать ей с праздничным ужином, оставив Самира наедине с дядей.

Самир перешел к последней в этом году записи: о приезде британского фотографа. В боях наступила передышка, что, по-видимому, сочли удачным временем для прогулки по окопам. Фотограф нес с собой небольшую портативную камеру; вставая на бруствер, он делал снимки разоренной местности. Нащелкал он и немало других кадров: сипаи с походными кухнями, повседневная жизнь в смрадных траншеях, портреты жизнерадостных индийцев.

«Мы улыбались в объектив, продолжая исполнять наши ежедневные обязанности. Молодой Сингх из Куллу позировал с джарманским шлемом, который подобрал на нейтральной полосе. Ашраф Хан похвалялся своим ножом, сделанным вручную из толстого куска ненужной проволоки. Нас фотографировали с ружьями, направленными вверх, в неподвижную синь неба, или с лопатами, или в момент подъема мешков с мокрым песком, или за чаем, или когда мы повязывали тюрбаны… Такими нас и запомнят: бравыми, с душой нараспашку парнями на службе государству. Такими и запомнят: безвестными солдатами на дне сырых траншей, мелькнувшими в кадрах хроники. Но если нам случится выжить, какой запомним эту землю мы? О чем будем рассказывать?»