— А! Торопка Голован?

— Ну да! Точь-в-точь такой же; только, видно, подюжее. Уж нечего сказать — мал, да удал! Кабы не Илья много бы беды они наделали, да спасибо ему: лишь завидел что нашим худо, гаркнул, свистнул, налетел соколом, да в полмига обоих угомонил. Подлинно чудо-богатырь!

— Ну, вот и Аскольдова могила, — продолжал старый воин, когда лодка поравнялась с песчаным утесом, на котором посреди заросших травою развалин возвышалась небольшая деревянная церковь.

— Кажись, едем тихо, а ведь спорее, чем на гребле, не правда ли, Простен?

— Да! — отвечал молодой воин, смотря с приметною грустью на утес. — Вот уж много лет прошло, — промолвил он, — как на этом самом месте сгиб наш товарищ Всеслав. Ведь ты, кажется, знавал его, Лют?

— Как не знать! Помнится, это было в тот самый день, как пропал без вести стремянный великокняжеский Стемид?

— Да, в тот самый.

— И до сих пор не знают: куда он девался?

— И слуху нет. Говорили только, что какой-то рыбак видел его в тот день также близ Аскольдовой могилы.

— Что за бедовое место такое?

— Да, видно, брат, так. Недаром все киевские жители под вечер за версту его обходят. В то время прошел слух, что на другую ночь после смерти Всеслава на самой Аскольдовой могиле теплился огонек, слышен был страшный стон, и как пришли утром посмотреть, так увидели, что земля на кургане вся изрыта, а шагах в десяти от него трава так и полита кровью.

— Что ж бы это такое было?

— Бог весть! — сказал Простен с глубоким вздохом, и оба воина перестали говорить.