— И нарисовала бы трех зайцев на ногте моего мизинца?

— И нарисовала бы трех зайцев на ногте твоего мизинца! И двух цыплят в придачу! Впрочем, почему на твоем ногте? Я нарисовала бы на своем ногте!

— На своем? Глупости! Этого даже я не могу сделать! Этого никто не может сделать.

— А я бы смогла!

— Значит, ты бы себе и ногти стригла?

— Конечно. Разве я не стригу их тебе?

— Мне — да. Но себе никто не может.

— Опять «никто не может». Я бы сумела!

— Тебе бы только хвастать, но одной тебе и блоху не поймать.

— Ха, блоху! Как будто я только одну блоху поймала в своей жизни.

— Ты и шить бы научилась?

— И шить.

— Ладно, а вдевать нитку в иголку? Это все равно пришлось бы делать мне.

— Я бы и нитку вдевала. Все сама бы делала.

— И галстук завязывала?

— И галстук.

— И капли в глаза пускала?

— И капли пускала.

— И брила Его?

— И брила.

— А Он бы тебе не позволил себя брить.

— Отчего же? Я бы Его брила лучше тебя.

— Ты бы Ему горло перерезала.

— Я не убийца. Это ты можешь. Впрочем, ведь однажды ты уже пыталась это сделать.

Наступило молчание. Правая не ответила; она вздрогнула при этих словах, словно по жилам ее пробежало воспоминание.

— Я думала, Он всерьез хочет, — сокрушенно и униженно сказала она. — Я только хотела проявить послушание…

— Послушание? Он не приказывал тебе убивать себя.

— Его желание — для меня закон. Я думала, Он искренне этого хочет.

— Ага, ты хочешь сказать, что Он неискренен? Ну-ка, ответь, пожалуйста, кто тебе сказал, что Он этого хочет?

— Я думала, что Он хочет… Ему было тяжело. Всю ночь Он глаз не смыкал. Я вытирала Ему пот со лба, зажигала сигарету за сигаретой, потом написала прощальное письмо. Он стонал, вздыхал, кусал подушку… Шептал: «Надо кончать! Не могу больше!» Он сам подвел меня к бритве.

— И ты сразу решила, будто Он хочет перерезать мне вены?

— Не мучь меня. Что я могла сделать, если Он сам это говорил.

— Что Он говорил? Что Он «больше не может», что «надо кончать…»? Но это же слова! Слова рождает язык, а не желание. Язык может молоть чепуху; от слов умирают только в книгах, страницы которых ты переворачиваешь. Язык выбрасывает в мир слова (кстати сказать, всегда одинаковые, давно знакомые слова), и они улетучиваются, как дым. Ничего не происходит. Люди продолжают ходить, есть, курить, спать и снова говорят слова, и снова ничего не происходит. У людей всегда есть желание поговорить, но желания они словами не выражают; больше того, они скрывают, прячут их в словах. Слова — это маска. Человек не хочет того, о чем он говорит.

— А как же узнать, чего Он хочет, если не по словам?

— Во всяком случае, меньше всего по словам. Он сказал, что нужно кончать, но Он не хотел этого. Я знаю.

— Откуда ты знаешь?

— Может быть, оттого, что я неумелая, слабая и глупая. И несерьезная к тому же. Оттого, что слова мне чужды, как слуху — свет и глазу — звук, оттого, что я не различаю слово от слова, как сладкое от соленого, для меня все слова одинаковы, и ни одному из них я не верю.

Я не могу следовать словам. Я не умею хитроумно изворачиваться, не умею, элегантно изгибаясь, ходить по окружностям и эллипсам, по параболам и спиралям слов, не умею виться, извиваться, увиваться, «ставить» и «разрешать», качаться, как на качелях, и скользить по льду бесед, выписывая обольстительные па, антраша, пируэты на манер обезьян в цирке, не умею дружески похлопывать по плечу, дипломатически пожимать Десницу вражеской дипломатии, другой рукой галантно посылая ей воздушный поцелуй. Я не кокетка, не чичисбей, я не дама, я не высший свет, не Академия, не Бюффон. Я Мольер.

— Мольер? И еще что?

— И кукиш в кармане. Или не в кармане, как угодно. Я дерзка, как Фигаро. Я твой лакей. Пока ты нагишом проституируешь во всяких рукопожатиях, я держу твою перчатку, как римский раб. Я должна носить за тобой шлейфы, прислуживать тебе, а ты ведешь беседы, ты наступаешь, ты расширяешь горизонты, ты созидаешь миры; ты строитель, гении, Демиург. Ты Его гордость, Его сила, мудрость, ловкость, Его назначение. Словом, ты — Рука!

— А ты кто?

— Я? Я — ухват. Я все еще ходуля, передняя нога, щупальце, ложноножка и тому подобное. Я привязываю Его к земле, как настоящая нога; я еще умею ходить. Ночью мне снится, как я бегаю, лазаю по деревьям, прыгаю через бездны, и тогда я чувствую упругость плоти и силу в ногтях. Для меня все сущее — мягкое, как глина, или твердое, горячее и мокрое, как камень, огонь и вода, а для тебя — обожженная земля, коринфские вазы, Венеры, ракеты и H2O. Поэтому я знаю, что, когда Его мучает жажда, Он хочет пить; когда ему грустно, Он хочет веселья; когда Он говорит, что надо кончать, Он жаждет жизни…

— Да, но когда Он хочет пить, я подаю Ему воду.

— Ты? Нет, ты только отворачиваешь кран и качаешь рычаг на колонке, а пьет Он из моей ладони. По мне течет вода, я чувствую ее свежесть, ее влагу, я чувствую, как она булькает в Его горле, я ощущаю блаженство, которое Он испытывает, утоляя жажду.

Ты говоришь, что подаешь Ему воду? Нет, ты подаешь Ему стакан. Ты и жажду облекла в особую форму и изобрела метод для питья.

Ты встала между Ним и Природой, как самозваный арбитр и цензор, как церемониймейстер или, попросту говоря, как фильтр. Все, что к нему попадает, процеживается через твои пальцы, тебе все нужно потрогать, проверить, все нужно обработать и причесать по своему вкусу, независимо от того, нравится это Ему или нет. Ты на всем должна оставить отпечаток своих претенциозных пальцев и все пробить компостером своей ограниченности.

— Уж не хочешь ли ты, чтоб Он глодал листья и грыз кору деревьев? Природа не балует Его…

— Да. Потому-то ты «победила». «Сровняла горы» и «укротила воды». «Полонила молнии» и теперь держишь в кулаке чудовищные силы, при помощи которых, говорят, ты могла бы в одно мгновение уничтожить мир. Земля, как мяч, лежит у тебя на ладони, и ты можешь швырнуть ее во вселенную. Ну, что ж ты медлишь, о Всемогущая? Почему бы тебе не забросить мяч к звездам, чтобы он рассыпался в прах? Почему ты не завершаешь свое «Великое Дело»?

— Я не