дает покоя чувство вины. И оказался прав: через полгода страхи дали о себе знать.

«До Граса не доносится грохот боев, в воздухе не пахнет смертью. Здесь царит мир ароматов, за которым городок укрылся как за каменной стеной. И все же я по-прежнему оглядываюсь, я боюсь, что однажды откроется моя постыдная тайна. Мадам Полина случайно роняет на пол металлический дуршлаг, а у меня душа уходит в пятки. Я хорошо знаю, что ожидает тех, кто дезертирует… Я помню, что рассказывали: одного наика, младшего сержанта, приговорили к пяти годам заключения, сикхских сипаев прилюдно высекли… Едва ли меня выследят, едва ли схватят. Но каждый день я со страхом открываю газету, боясь обнаружить там обращение властей: разыскивается индийский сипай, дезертировавший с поля боя. Каждое утро я просыпаюсь в поту: вдруг мадам Полина, наводя порядок, наткнулась на мою военную форму и ранец – вещи, которые следовало бы сжечь, улики, которые следовало бы уничтожить, целый год, который следовало бы стереть из памяти. А вся правда в том, что человек спасает свою жизнь любым доступным ему способом. Человек обязан сохранить вместилище своей души, и именно это я и сделал».

К июлю – как раз шло крупнейшее сражение на реке Сомма – Вивек превратился в комок нервов, стал бояться всего. Сначала он боялся черной воды, окопов, смерти, потом боялся стать дезертиром, теперь боялся, что его разыщут.

Охваченный страхами, он вспомнил о Поле, том солдате из Граса, который первым рассказал ему о парфюмерном городе. Шагая мимо очередного дома, Вивек разглядывал его, мысленно сравнивая с тем домиком на черно-белой фотографии. Он представлял, что вот Поль возвращается с войны изможденный, может, даже раненый, случайно встречается с ним на булыжной мостовой или среди цветочных плантаций, и правда выплывает наружу. Но за все то время, что Вивек провел в Грасе, не вернулся ни один солдат, да и до завершения войны было еще далеко. Однако в конце концов Вивек попросил мадам Полину не читать ему новостные сводки, совсем.

«Я больше не хочу думать об этом, не хочу думать о войне», – взмолился он.

Он перестает упоминать о своих страхах, тщательно обходя эту тему стороной, а пишет лишь о приятном. Под конец 1916 года ему удалось возвести глухую стену между собой и войной: сначала он перестал о ней говорить, затем – думать, а под конец – вспоминать. Давалось это ему нелегко, но он проявлял упорство. Всякий раз, когда интересовались его происхождением, он отвечал кратко: кочевник.

Во время войны дневниковые записи стали для Вивека отдушиной, теперь же он писал редко, только когда происходило что-нибудь знаменательное. Читая разрозненные записи – Вивек либо что-то узнал, либо чему-то порадовался, – Самир пытался связать их воедино, стараясь вообразить ту жизнь, которой жил его дядя. Дезертирство Вивека с поля боя оказалось и ужасающим проявлением трусости, и в то же время актом самосохранения. Когда Самир задумался об этом, ему вдруг пришло в голову, что сейчас они с дядей как никогда близки: оба бежали от того, что не в состоянии были понять и пережить, оба не задумывались о последствиях своего побега. Интересно, искал ли кто-нибудь Вивека? Искала ли его, Самира, Фирдаус? Теперь он об этом никогда не узнает.

Дочитав до половины, Самир прервался: история дяди действовала на него угнетающе. Он подумал: что, если трусость тоже передается по наследству? Что, если помимо чувствительного носа дяди он также унаследовал и его робкое, боязливое сердце?

37. La Tendresse[128]

Утром 10 августа 1916 года Вивек проснулся, и первой его мыслью была мысль о войне. Но день разгорался, Вивек, собирая цветы на жасминовой плантации, начал входить в привычный ритм работы и перестал о чем-либо думать. Днем его внимание вдруг привлек сильный, густой запах лимона и свежести. Он тут же представил белье, отбитое и выстиранное на берегу Рави, мыльную пену, осевшую на камнях у мелководья. Он завертел головой, озираясь, он отчаянно стремился найти источник запаха и внезапно почувствовал его совсем рядом: мимо несла корзину с лепестками девушка с коротко остриженными темными волосами, убранными под бежевую косынку.

И снова стиль письма Вивека чуть изменился: Самиру даже на мгновение показалось, будто тот описывает их с Фирдаус первую встречу. Ему стало еще любопытней. День за днем Вивек наслаждался несущим успокоение ароматом свежести, гадая, кто же эта девушка. Он никогда не видел ее раньше; заметив, как медленно, с опаской она передвигается среди растений, боясь повредить цветы, Вивек решил, что девушка из новеньких. Он понятия не имел, как ее зовут, откуда она. «Но рядом с ней я буквально возрождаюсь к жизни. И я решил: вот кто будет моей женой».

Прочитав это смелое заявление, Самир понимающе хмыкнул: как все это ему знакомо! Когда-то и он был так же очарован запахом, так же охотно отдался в его власть. Был ли то аромат розы, исходивший от Фирдаус, или солоноватый запах слез Леа в больничной палате, он хорошо помнил, каково это – полностью подпасть под влияние запаха, не иметь сил противостоять ему. При мысли о Леа ему стало неловко, и он отложил записную книжку.

Иногда Самиру казалось, что он живет с совершенно незнакомым человеком: бывали моменты, когда ни он, ни она не знали, как вести себя друг с другом. Случалась ли между ними близость, радовался ли один успехам другого – все происходило без души, из чувства супружеского долга. Одно время Самир недоумевал: неужели это трудности на работе так отдалили жену от него? Потом всерьез забеспокоился: может, в их отношениях что-то не так?

Но он никогда бы не догадался, что все дело в дневниковых записях его дяди, ведь Леа даже виду не подавала. Она ни словом не обмолвилась, что все еще любит его и лишь сила любви поддерживает в ней надежду на ответное, хотя и невозможное чувство; что муж ее, сам того не замечая, стал заложником прошлого. Их брак, пусть и в совершенно разных смыслах, оказался омрачен воспоминаниями о тех, кого уже нет в живых, и сейчас канат, за концы которого они тянут с разных сторон, тугой как струна, и любой малости хватит, чтобы его порвать.

Самир снова принялся за чтение, грустно вздохнув: оказалось, что в то время, как здесь они друг от друга отдаляются, там двое сердец, наоборот, сближаются.

«28 августа 1916

В знойный день эфирные масла поднимаются