камень провалился, и никто больше не читал эту надпись. И дороги больше там не проходили. Тогда я поднял камень на плечи и с тех пор ношу его по свету — пусть читают люди: я ничего не взял, вот моя пустая рука, — и показываю людям, как его рука торчала из отверстия и как ладонь была повернута кверху, мертвая пустая ладонь.

Тут он прервал свой рассказ, долго смотрел в траву, на камень и молчал.

— Напьюсь воды, — снова заговорил он, — и пойду с камнем дальше. Будь это книга, куда б легче было: сунешь ее за пазуху — от одного к другому. А камень — его приходится тащить на плечах.

Он встал, подошел к ключу, нагнул почерневшую от солнца шею и стал пить. Я посмотрел на него: какой он тощий и хилый, ведь камень для него непосильная ноша, если он упадет, ему из-под него не выбраться.

От ключа он вернулся освеженным, вытер платком мокрое лицо и проговорил уверенно и почти гордо:

— Как, сынок, устану, он приходит мне на подмогу, тот, что лежал под камнем и написал эти слова, а он мастер носить, даром, что ли, был хамалом. Как устану, он приходит, и мы несем вместе. Видеть его я не вижу, но чувствую — камень стал легче, ясно, кто-то молодой помогает, а ведь он был тогда молодым, когда был хамалом.

Глаза его затуманились, мерцали нездоровым блеском, голова поникла, словно под непосильным бременем. Он подошел к камню и попросил меня помочь поднять его на плечи.

— Как устану, он…

Он пошел мелкими быстрыми шагами, как ходят на Востоке хамалы.

Я долго смотрел ему вслед и слышал — или мне казалось, что слышал, — его слова: «Пусть читают, пусть все читают…»

Еще немного… и он скрылся за горой.

А я снова подошел к ключу и снова стал умываться. Я часто умывался, когда был гимназистом, и то и дело смотрелся в зеркальце.

Перевод с сербскохорватского И. Лемаш.

Витомил Зупан

УСТАЛЫЕ БОГИ

Я получил пятнадцать дней тюрьмы. Решение суда я не обжаловал, напротив, просил, чтоб не тянули с исполнением приговора. Ведь скоро лето. Я полагал, что это заключение по неожиданности, которыми изобилует человеческий путь, а также по предопределенности наших чувств, — необходимый случай и случайная необходимость. Думаю, завтра по моим стопам сюда проследует множество людей. Я буду их ждать.

Два дня я сидел в тюрьме, совершенно разбитый, нервы были напряжены до предела. Но на третий я уже начал испытывать на себе благотворное влияние однообразия здешнего порядка и полнейшего равенства людей. Вообразите, много лет подряд я не знал подобных забот, а теперь мне захотелось работы. Самой обыкновенной, регулярной, повседневной работы. Но поскольку работы мне не дают, я и решил записать события последних месяцев и некоторые свои наблюдения. Для себя. Чтоб привести в порядок свои мысли и чувства. Я смотрю на это, как на настоящую работу, и обещаю себе описать все самым подробным образом. Не поддаваться гневу, разочарованию, воображению, грусти и философствованиям и постараться представить события, вещи и людей такими, какими они были.

Но сначала надо вкратце рассказать о себе. Зовут меня Михаел Берк. Родился я на окраине Любляны, в одном из домишек, что стоят вдоль дороги на Врхнику. Отец работал на кирпичном заводе, мать растила пятерых детей. Оба они умерли жаркой весной сорок третьего. Оба от разрыва сердца. У меня тоже больное сердце. Я изучал германскую филологию, жил репетиторством и картами, в которые регулярно играл в кафе «Прешерн», что было раньше у памятника Прешерну. Во мне всегда действительность мешалась с воображением. Из-за войны и собственной безалаберности я не кончил института, был всем — от культработника до корректора, сейчас занимаюсь переводами. Когда-то я поднимал гири и гордился своей силой и крепкой статью. Пил умеренно, но когда напивался, сперва просто веселел, а потом начинал задираться и лез в драку. Разумеется, людям это было не по вкусу, особенно принимая во внимание мои девяносто пять килограммов весу и сто восемьдесят восемь сантиметров росту. От меня шарахались, как от медведя. Унаследованное от родителей слабое сердце очень мешало мне в партизанах. В лес я ушел после капитуляции Италии, два моих брата уже были там, один погиб, второй выжил и после войны жил в моей квартире. В сорок восьмом году он умер от разрыва сердца, такая же участь ждет, вероятно, и меня. От него мне досталась кое-какая одежонка, в которую я не влезал, партизанский пистолет типа ФН и деньги, скопленные им на покупку мебели. Он собирался жениться. Через несколько месяцев после ухода в партизаны, во время наступления, у меня забарахлило сердце, и я попал в плен к белым, среди них оказался один мой бывший однокашник, и это спасло мне жизнь. Не стану описывать, во всяком случае, сейчас, как со мной обращались. Скажу только, что меня передали немцам, и через несколько достопамятных месяцев, проведенных в различных тюрьмах и застенках, когда я постоянно был на волоске от смерти, я попал в Дахау, откуда вернулся в начале июня 1945-го. Пожалуй, короче, обо всем этом и не скажешь. Вскоре после окончания войны я женился. Жена моя умерла в прошлом году от рака, оставив мне дочь, которую окрестили в мою честь Михаелой, звали же ее Элой, Элицей. Сейчас ей пятнадцать лет; это милая, стройная девушка. Раньше она училась очень хорошо, но в последнее время, непонятно, почему, сдала. Живем мы в четырехкомнатной квартире. Одну комнату занимаю я. Эла спит в комнатке рядом с кухней, две комнаты я сдаю. В бывшей комнате брата уже много лет живет музыкант; домой он приходит после полуночи, утром мы его вообще не видим, встречаемся мы с ним обычно после часу. Комнату покойной жены я сдал пожилому торговому агенту, который больше находится в разъездах, чем в Любляне. С тех пор как умерла жена, мы с Элой едим в одном и том же ресторанчике, только завтрак, а иногда и ужин готовим дома. Словом, тихий дом без всяких взрывов и потрясений. До смерти Милены мы были самой что ни на есть обычной семьей, у нее были боли в желудке, я допоздна работал. Эла училась. Мы с женой заботились о нашей Элице, семейные неурядицы по мере возможности обходили молчанием. Два-три раза в месяц я напивался, потом с похмелья целый день ходил смурной и наконец с головой окунался в работу. Та моя половина, которая еще