его Вивек. Самир нерешительно подошел к столу. На нем были расставлены десять флаконов, лежали лоскуты впитывающей ткани и пипетки. После первого упражнения с запахами полагалось несколько минут передышки, затем в комнату вносили очередные десять сосудов, и упражнение повторялось. Гаспар проверял знания своего нового ученика: в конце концов, не каждый день встречаешь человека, которому выпала такая удача – вдохнуть при рождении муссон.

И вот, поднося к носу один флакон за другим, Самир вдыхал запахи и распознавал их, некоторые – с легкостью, потому что они были неотъемлемой частью мира, окружавшего его в Лахоре: аромат розы, апельсиновых цветков, ветивера, мускуса, цибета… Они всегда были рядом, что называется, на кончике его носа. Но с приходом в парфюмерное дело науки появились синтетические ингредиенты, заменявшие трудно получаемые натуральные эссенции; им-то Самир и уделял больше всего внимания. Сложные для запоминания химические формулы никак не соотносились с естественными ароматами, и чтобы распознать их, приходилось полагаться исключительно на свой нос. Разложить сложный синтетический ингредиент на отдельные запахи было нелегко, требовалось сосредоточиться и подключить ассоциативную память, прислушиваясь, однако, только к носу, не отвлекаясь на остальные органы чувств.

Гаспар капнул бесцветной жидкостью на льняной лоскут и протянул его Самиру. Повеяло чем-то приятным: сладким, тягучим, знакомым; запах напоминал о родине, навевая грусть. А еще – любовное настроение.

– Ваниль… – Самир с усилием сглотнул, прогоняя печальный образ Фирдаус, стараясь не думать о возникших перед закрытыми глазами стопке бумаг и чернилах. – …И еще что-то горькое?

Гаспара его ответ впечатлил.

– Это кумарин, его открыли в 1868 году.

Линалол пах маслом розового дерева, кориандром и лавандой.

Жасмон был бледно-желтой жидкостью со слабыми древесными и цветочными нотками и божественным ароматом жасмина.

Калон – его запах вызывал в воображении морское побережье.

Запах некоторых синтетических молекул напоминал запах вареного риса и действовал успокаивающе; одни вещества использовались в самых малых дозах, например, шафран и морские водоросли; другие пахли как давно не мытая голова, как бензин, как земля; были и такие, которые содержали в себе целый набор запахов: от мыльного и воскового до лимонного и цветочного, и все – в одной-единственной молекуле.

С каждым новым флаконом Гаспар обращал пристальное внимание на словарный запас Самира. Он наблюдал за молодым человеком, когда тот вдыхал и размышлял, соотнося запах с тем или иным воспоминанием, при этом его обонятельная память совершала замысловатый маршрут: от пшеничных полей к муссонным дождям, от влажной земли к рассветному небу. Гаспар понимал, что для его подопечного английский не был родным языком, да и французский он тоже знал далеко не в совершенстве, но в парфюмерном деле без точных определений нот не обойтись. Владение правильной терминологией парфюмера было признаком мастерства и искушенности. Когда Самир описывал тот или иной запах, Гаспар побуждал его использовать кроме обонятельного ассоциативного ряда еще и осязательный. Получалось, запах мог быть тяжелым или невесомым, бархатистым или колючим, сладким или чуть теплым, пряным или пресным. Запах мог напоминать увядшие розы в ночную пору или первые капли утренней росы.

Парфюмер избирает для себя объект, на который затем направляет свою творческую энергию, придавая ему форму и очертания, объем и упругость. И хотя в Лахоре ученичество Самира проходило большей частью в том же классическом русле, что и здесь, в Грасе, метод, преподаваемый Гаспаром де Розе, по точности исполнения отличался от того, чему учил Вивек Натх Видж.

В следующий приезд жены Самир повел ее в лабораторию. Она подошла к его столу; он был завален записными книжками с формулами, пробными полосками, чистыми и использованными, для образцов запахов, пузырьками со сложными композициями. Видя, что он чувствует себя здесь как рыба в воде, она представила, как же ему всего этого не хватало раньше. И хотя она поняла, чего больше всего страшился ее муж – лишиться воспоминаний, ей все же хотелось убедить его, что ведь можно жить не только прошлым, но и настоящим. Самир показал на флакон с композицией, над которой работал в данный момент; она поднесла флакон к носу. Из флакона повеяло задумчиво-грустным ароматом туберозы, и воображение нарисовало ей шелка, атлас и густо надушенные покои. Она представила двоих: ее жаркое дыхание рядом обдает его волной тепла. Закрыв глаза, она снова вдохнула аромат.

– Здесь тубероза, бергамот, кедровая нота, ваниль, индол, персик, лаванда и амбра… – перечислял Самир. – Недавно я добавил к формуле какао, получился чувственный, слегка пряный, но и более полный, густой аромат.

Леа улыбнулась: слова, которые он произносил, так не вязались с ее представлением о нем. Она как будто говорила с незнакомым человеком.

– «Нур», – прочитала она на этикетке флакона. – Что за история у этих духов?

Она решила, что эту композицию он придумал тоже здесь, в Грасе. Аромат был теплый, волнующий, немного вязкий и сладкий, в точности такой, как на плантациях туберозы – когда она была там, она запомнила.

Самир, опершись о стол, стал рассказывать ей, что тубероза знаменита своим сложным запахом, и, чтобы подобрать к ней компоненты, требуется ювелирная точность. Над этими духами он бился несколько лет, они стали плодом его вдохновения.

– Вообще-то это мои первые духи, я придумал их еще в Лахоре, в 1940-х.

При этом выражение лица Самира буквально на глазах у жены преобразилось, он смягчился, просветлел, он будто бы знал что-то, чего не знал никто другой. Леа показалось, что духи эти на самом деле значат для мужа гораздо больше, нежели он готов признаться.

Ее вдруг осенило. Хотя она и гнала от себя эту мысль, слова сорвались сами собой.

– C’était pour elle, non?[149] – спросила она упавшим голосом. – Ты придумал их для… нее?

В тот вечер Самир уложил дочь в кроватку рядом с ними, а после и сам лег. Он лежал, обнимая жену, а она прижималась к нему, спрятав лицо у него на груди, ее мягкие каштановые волосы разметались, ее нога касалась его ноги. Но ни тот, ни другой не спали, лишь делали вид, погрузившись каждый в свои собственные мысли. Самир вспоминал разговор в лаборатории, когда имя Фирдаус прозвучало всего лишь второй раз за все то время, что они с Леа знакомы. Он спрашивал самого себя, почему не возразил тогда жене, почему согласился: да, именно Фирдаус была его музой при создании духов «Нур». В мыслях Самир перенесся лет на пятнадцать назад, в тот день в ресторане «Стандарт». Его удивляла и восхищала сила воспоминаний, имевших над ним такую власть: они были гораздо ярче реальности, в