стыдобушка-то какая жить без денег! Чую, Саша с Верой считают нас беспорточниками… А вдруг не выдержит у меня сердце? Не помереть бы при гостях, Миша. Пускай уедут – тогда уж…

Но обрывала свои размышления, как бы приструнивала себя; а что «тогда уж» – и сама хорошенько не понимала. Утыкалась в какую-нибудь работу по дому, чтобы забыться и сердцем отойти.

Были бы одни – как-нибудь протянули бы: уже привыкли за пять-семь лет перестройки и реформ ко всякого рода перебоям и лишениям. Притерпелись и к затяжному безденежью, но теперь оно будто удавкой затянулось на шее – нечем дышать, больно.

Морщась, разъяснял старшому брату младший:

– Помнишь, наверно, Санёк: в Союзе многое было по талонам. Нынче же провизий всюду каких хочешь и не хочешь, море разливанное, а денег – хотя и миллионные наши зарплаты, а попробуй разживись.

Старшой предлагал младшему денег, не в долг, а так – так, как раньше водилось в дружном небораковском доме: всё – общее, небораковское, делить нечего и незачем, и зарплаты нередко попадали в один котёл.

– На, Михайла, бери, сколько надо, – протянул брат брату своё щекасто раздутое, сыто лоснящееся портмоне.

Младший отвернулся:

– Да не жалуюсь я на жизнь, Санёк! Ворчу по-стариковски. Как-нибудь выкарабкаемся. Видишь – руки-ноги есть! – зачем-то повертел он перед самыми глазами брата своими корковатыми, серыми руками.

Старшой не обиделся – как никто на этой земле знал, что нет и быть не может в младшем и капельки зла; а если и злится, так праведно, по делу. «Довели, гады!» – подумал старшой.

Погодя снова и снова предлагал. Младшему было невыносимо стыдно. Он злился, грубо отказывался от денег. Сутуло согнувшись, брёл к соседям и товарищам одалживать, но перепадало немного, потому что всё село сидело без денег.

Старшой смирился – перестал предлагать. Будучи опытным шофёром, вместе с женой «сманеврировал» – продуктов закупали побольше.

* * *

Вечерами, ужиная и немножко, случалось, выпивая, братья с жёнами сидели под навесом во дворе до самого темна, а порой и до утренней зари, вспоминали былое, судачили.

– Айда с нами в Израиль! – осмелев после третьей-четвёртой рюмки, предлагал младшему старшой, отчего-то настойчиво произнося слово «Израиль» неправильно. – Вот где жизнь!

– Израиль, Израиль, Саша, – методично, как на счётах щёлкала, поправляла Вера Матвеевна супруга. – Пора бы уже привыкнуть.

Александр Ильич сердито шевелил своими роскошными брежневскими бровями: мол, не встревай в мужской разговор.

– Гнёте вы хрип, маетесь, а проку? Богатеют и с жиру бесятся, гляжу, другие, а вам, работягам, что перепадает? Скажи-кась, Михайла, сколько свинюшек осталось на твоём комплексе? Молчишь! А тебя, Лариса, деточки в школе не замучили ещё? Ладно, не рассказывай – знаем: спивается наша холостёжь и наркоманит по-чёрному. Вижу, вы тут, как проклятые, с сорняками воюете, а в Израиле знаете как? Земельки-то мало, каждый клочок на вес золота. Укрывают её плёнкой, все дырочки тщательно затыкают, потом подгоняют спецтехнику и – пускают под плёнку газ. Хочешь верь, хочешь нет – ни одной потом лишней травинки не вырастает, а только культура прёт, как тесто на опаре. Так-то в Израиле!

– В Израиле! В Израиле!..

– Цыц!

– Верю, – хмуро посмеивался младший.

– Надо вам, ребята, побывать на Мёртвом море, – вступала в разговор Вера Матвеевна. – Искупаешься в нём с десяток раз и – как молодой.

– Ну? – мычал Михаил Ильич.

– А русских там – пропасть! – перебивал жену Александр Ильич. – Так порой и мерещится, что снова очутился где-нибудь в Союзе… В Израиле и нищий, самый что ни есть бездомный не пропадёт: на бережку моря палаточку разбивай и – живи себе на здоровье. Теплынь! Комаров нету! А покушать – у-у-у, ноу проблем. – И под «ноу проблем» он щеголевато щёлкал пальцами; а младший следом грубо кашлял в кулак. – Ресторан или закусочная закрываются – и столько выбрасывается доброго харча, вернее, выставляется для бедноты, что диву даёшься. Уж мы-то с Верой знаем: какие-никакие, но торгаши теперь! А в России как: приготовили котлеты, но сегодня не продали, завтра могут загнать, послезавтра, а то и послепослезавтра. В Израиле не то, братцы мои: утром приготовил, а ежели не продал до вечера – выбрасывай. Выбрасывай, голубчик, не финти! Подловим – худо тебе будет. Так-то! Ну, что, родненькие мои, двинем в Израиль?

– В Израиль!

– Ну, поучи учёного!

Михаил Ильич слушал напряжённо, враждебно. Иногда замечал:

– Ты, Саня, про свою новую родину говоришь так, точно экскурсоводом заделался. Назубок выучил текст и – эх, понесло тебя. – Помолчав, мог добавить не без яда в голосе: – Или – из тебя? Слабительное принял али объелся ещё там, на своей новой родине, чем несвежим, к примеру, котлетками? И вот – желудок испортил.

А так больше отмалчивался, низко склонив свою вечно встопорщенную, казалось, наэлектризованную голову. Но временами, поддаваясь воздействию спиртного, наступательно обрывал брата:

– Да ты чего буровишь, Сашка? Всё-то у тебя ноу проблем! Но как можно бросить Набережное? Оно же в сердце! Точно клапан! Понимаешь, дурило-мученик? Вросло оно в сердце. Да и разуй ты глаза, брательник: как от этакой красотищи можно по доброй воле отказаться! – И Михаил Ильич широко, по-хозяйски горделиво обводил рукой, захватывая и немаленький кусок неба, будто и оно было составной частью села.

Александр Ильич в ответ бормотал, ища в себе злости на брата хотя бы крошечку. Но не находил. Ворчал:

– Тоже, что ли, в чичероне подался? Или объелся чем несвежим да испортил желудок?

Однако в голосе не чувствовалось ни торжества, ни иронии, скорее – растерянность. Послушно смотрел, куда указывал брат.

Большое, развернувшееся рукавами на все четыре стороны света Набережное с сосновой рощей, с поросшим берёзами и осинами распадком, который у окраинных домов расползался влажными, болотистыми луговинами, с волнами полей и огородов вдали было поистине и бесспорно прекрасным местом. Усадьба Небораковых огородом выходила на самый берег зеленцеватого пруда размером сто шестьдесят пять на сто девяносто семь шагов Михаила Ильича, – подсчитал он, любя всему учёт и счёт. Сосновые леса, которым, посмотри на них сверху, конца и краю не видно, безбрежьем синеют вдалеке и где-то далеко-далеко выплёскиваются к Байкалу. Само село – это всё крепкие дома, это просторные усадьбы с хозяйственными постройками, банями, гаражами, тракторами и телегами во дворах, с мычащей и блеющей животиной, с кудахтаньем и кряканьем, с детскими, наконец, голосами. Неухоженного дома не найти, покосившегося забора не встретить. И всегда оно было таким, только в последние пять-шесть лет этих лихих девяностых годов безобразно уходящего века порасшаталась и заприхрамывала в нём жизнь.

Село издавна облепляло пруд, нарастало вокруг него, потому и