дверцами. Потом подошел к узкому зеркалу в конце комнаты и расчесал перед ним маленьким карманным гребешком свою прекрасную черную бороду.

Библиотека была пуста. Книги дремали на дубовых полках. На двух широких столах, покрытых строгим зеленым сукном, не лежало ничего. Кресла стояли по местам; приделанные к их ручкам пюпитры были опущены и покрылись налетом пыли. Нарушив сосредоточенный покой пустынной комнаты, пропитанной запахом бумаги, Ла Рукет громко сказал, захлопывая дверь:

– Ну, здесь никогда никого не бывает!

Он бросился вперед через анфиладу коридоров и зал, быстро пересек актовый зал, выложенный плитами из пиренейского мрамора, где шаги звучали гулко, как под сводами церкви. Один курьер сказал ему, что его друг депутат де Ла Виллардьер показывает сейчас дворец какому-то господину и его жене. Ла Рукет решил обязательно разыскать его. Он заглянул в строгий зал Генерала Фуа, где четыре статуи – Мирабо, Фуа, Бальи и Казимира Перье – неизменно вызывают почтительное восхищение провинциалов. Рядом, в тронном зале, он нашел наконец де Ла Виллардьера. С ним были толстая дама и толстый господин из Дижона, где этот господин был нотариусом и считался влиятельным избирателем.

– Вас требуют, – сказал Ла Рукет. – Скорее в зал!

– Да-да, сейчас иду, – ответил депутат.

Но ему не удалось ускользнуть. Толстый господин, потрясенный роскошью зала, струящейся повсюду позолотой и зеркалами, снял из почтения шляпу и не отпускал от себя «дорогого депутата». Он захотел узнать, что означают картины Делакруа[56] «Моря и реки Франции», все эти большие декоративные фигуры: Mediterraneum Mare, Oceanus, Ligeris, Rhenus, Sequana, Rhodanus, Garumna, Araris. Он путался в этих латинских названиях[57].

– Ligeris – это Луара, – пояснил де Ла Виллардьер.

Нотариус из Дижона быстро кивнул: он понял. Тем временем его жена рассматривала трон, кресло побольше других, покрытое чехлом и стоявшее на подмостках. Она благоговейно, с взволнованным лицом издали смотрела на него. Потом осмелела и подошла ближе. Украдкой подняв чехол, она потрогала рукой золоченое дерево и пощупала красный бархат.

Затем Ла Рукет обошел все правое крыло дворца, бесконечные коридоры и комнаты, предоставленные разным правлениям и комиссиям. Вернувшись через зал с четырьмя колоннами, где молодые депутаты обычно предаются мечтам перед статуями Брута, Солона и Ликурга, он прошел наискось большой зал Напрасных ожиданий, быстро пробежал полукруглую галерею, днем и ночью освещаемую газом, похожую на низкий склеп, голую и бесцветную, как церковь. И наконец, запыхавшись, ведя за собой немногочисленный отряд депутатов, который ему удалось собрать во время своей облавы, он широко распахнул дверь красного дерева с золотыми звездами. За ним следовал де Комбело, с вымытыми руками и расчесанной бородой, а потом и отделавшийся от своих избирателей де Ла Виллардьер. Они все вместе стремительно ворвались в зал заседаний, где разъяренные депутаты, стоя на скамьях, неистово размахивали руками, грозя какому-то оратору, бесстрастно стоявшему на трибуне, и кричали:

– К порядку! К порядку! К порядку!

– К порядку! К порядку! – закричали еще громче Ла Рукет и его друзья, даже не зная, в чем дело.

Шум был ужасный. Люди бешено топали ногами и изо всех сил, с невероятным грохотом яростно хлопали досками пюпитров. Визгливые высокие голоса звучали флейтами на фоне других голосов, хриплых и тягучих, как аккомпанемент органа. На мгновение крики обрывались, топот затихал, и тогда среди слабеющего шума слышались негодующие вопли и можно было разобрать слова:

– Это возмутительно! Это недопустимо!

– Пусть он возьмет свои слова обратно!

– Да, да! Возьмите слова обратно!

Поверх всего стоял озлобленный крик «К порядку! К порядку!», безостановочно вылетавший из распаленных, пересохших глоток под размеренный топот ног.

Оратор на трибуне скрестил руки. Он смотрел в упор на взбешенную палату, на все эти лающие образины и занесенные кулаки. Дважды, когда, по его мнению, шум уже замолкал, он открывал рот, но это только усиливало ярость бури и вызывало новые припадки бешенства. Весь зал дрожал.

Де Марси, стоя у председательского кресла, все время звонил, не отрывая руки от звонка: так бьют в набат во время бури. Его высокомерное лицо было бледно, но он сохранял полнейшее хладнокровие. На мгновение переставая звонить, он спокойно поправлял манжеты и затем снова продолжал свой трезвон. Его тонкий рот кривился в привычной скептической улыбке. Когда голоса утихали, он произносил:

– Господа! Разрешите, разрешите…

Наконец он добился относительной тишины.

– Предлагаю оратору объяснить только что сказанные им слова.

Оратор наклонился вперед, опираясь о край трибуны, и повторил свои слова, упрямо вздергивая подбородок:

– Я сказал, что Второе декабря было преступлением…

Он не мог продолжать. Буря возобновилась. Один депутат с багровым лицом назвал его убийцей; другой выкрикнул такое непристойное ругательство, что стенографы заулыбались и воздержались его записывать. Депутаты кричали, заглушая друг друга. Однако все время был слышен тонкий голос Ла Рукета, твердившего:

– Он оскорбляет императора, он оскорбляет Францию!

Де Марси строго поднял руку и опустился на место со словами:

– Призываю оратора к порядку.

Волнение не утихало. Сейчас это был уже не тот сонный Законодательный корпус, который пять лет назад вотировал кредит в четыреста тысяч франков на крестины наследного принца. На одной из скамей слева четыре депутата аплодировали словам, высказанным их собратом на трибуне. Они впятером открыли поход на Империю. Они расшатывали ее беспрестанными нападками, они ее отвергали, отказывали ей в своих голосах, проявляя стойкий протест, который должен был мало-помалу поднять всю страну. Эти депутаты держались крошечной кучкой, затерянные среди подавляющего большинства. Не падая духом, они мужественно сопротивлялись угрозам, занесенным кулакам, шумному напору палаты и твердо отвечали ударом на удар.

Казалось, даже самый зал изменился; он гудел и дрожал как в лихорадке. Внизу перед председательским местом восстановили трибуну. Пламенное красноречие ораторов согревало холодный мрамор торжественного полукружия колонн. В дни бурных заседаний свет, падавший отвесно через стеклянный потолок, казалось, зажигал пожар на ступенях амфитеатра, на красных бархатных скамьях. Монументальный стол, украшенный строгими квадратами, оживал от иронии и дерзостей де Марси; его сухая фигура истощенного прожигателя жизни, затянутая в строгий сюртук, тонкой чертой перерезала античную наготу барельефа, находившегося за его спиной. И только у аллегорических статуй Общественного порядка и Свободы между парными колоннами в нишах были прежние мертвые лица и пустые глаза каменных божеств. Но больше всего вид зала изменился от публики: теперь ее стало больше, люди тревожно двигались, следили за прениями, приносили с собой в этот зал страстное оживление. Второй ряд скамей был недавно восстановлен. Журналистам отвели особую ложу. Вверху у самого карниза, отягощенного золотом, виднелся ряд напряженно прислушивающихся лиц, – то было вторжение толпы, которая подчас заставляла депутатов в беспокойстве поднимать глаза, точно им чудился топот черни, бушующей