в Париже; три депутата и среди них господин Гафнер, выделявшийся своей широкой эльзасской физиономией; затем – господин де Сафре, очаровательный молодой человек, секретарь министра, господин Мишлен, начальник отдела дорожного ведомства, и другие высшие чиновники. Господин де Марейль, вечный кандидат в депутаты, восседал напротив префекта и смотрел на него умильными глазами. Муж госпожи д’Эспане никогда не сопровождал свою жену в свет. Родственницы хозяев занимали места возле наиболее видных гостей. Но сестру свою, Сидонию, Саккар поместил подальше, между обоими подрядчиками – Шарье справа и Миньоном слева от нее. Ей был доверен особо важный пост, на котором предстояло одержать победу. Госпожа Мишлен, жена начальника отдела, хорошенькая пухленькая брюнетка, сидела рядом с господином де Сафре и оживленно болтала с ним вполголоса. А на обоих концах стола разместилась молодежь – аудиторы Государственного совета, будущие миллионеры, юные сыновья влиятельных папаш, господин де Мюсси, бросавший безнадежные взгляды на Рене, Максим и справа от него – Луиза де Марейль, по-видимому покорившая его. Они всё громче и громче смеялись. Именно отсюда и началось веселье.

– Скажите, будем мы иметь удовольствие увидеть нынче вечером его превосходительство? – любезно спросил господин Юпель де ла Ну.

– Не думаю, – ответил Саккар с важностью, скрывавшей затаенную досаду. – Мой брат так занят!.. Он прислал нам своего секретаря, господина де Сафре, и извинился через него.

Молодой секретарь, вниманием которого решительно завладела госпожа Мишлен, поднял голову, услышав свое имя, и на всякий случай воскликнул, думая, что обращаются к нему:

– Да-да, в девять часов у хранителя печати состоится совещание министров!

Тутен-Ларош важно продолжал прерванный разговор, как будто произносил речь среди молчаливого внимания муниципального совета:

– Результаты оказались превосходными. Городской заем сохранится в воспоминаниях потомства как самая блистательная финансовая операция нашей эпохи. Ах, господа…

Но тут голос его снова был заглушен смехом, раздавшимся внезапно на конце стола. Среди веселого шума послышался голос Максима, который рассказывал анекдот: «Подождите, я еще не кончил. Бедненькую амазонку поднял дорожный сторож. Говорят, будто она дает ему блестящее образование, намереваясь впоследствии выйти за него замуж. Она не хочет, чтобы какой-либо другой мужчина, кроме законного мужа, мог похвастаться, что видел у нее некую темную родинку повыше колена».

Хохот вспыхнул с новой силой. Луиза смеялась от души, громче всех мужчин. И среди этого смеха лакей с бледным и серьезным лицом, точно он был глухой, наклоняясь к каждому гостю, тихим голосом предлагал дикую утку. Аристид Саккар был недоволен недостатком внимания, оказываемого Тутен-Ларошу, и подхватил, желая показать, что слушает его:

– Городской заем…

Но Тутен-Лароша не так-то легко можно было заставить потерять нить своих мыслей, и лишь только смех улегся, он продолжал:

– Ах, господа! Вчерашний день был большим утешением для нас, подвергающихся столь гнусным нападкам. Совет обвиняют в том, что он ведет город к разорению, а между тем стоило только объявить заем, как все понесли нам деньги, даже крикуны.

– Вы совершили чудеса, – сказал Саккар. – Париж стал мировой столицей.

– Да, правда, это изумительно, – перебил Юпель де ла Ну. – Представьте себе, я, старый парижанин, не узнаю Парижа. Вчера я заблудился по дороге из ратуши к Люксембургскому дворцу. Изумительно, изумительно!

Наступило молчание. Теперь все важные гости стали прислушиваться к разговору.

– Реконструкция Парижа, – продолжал Тутен-Ларош, – прославит наше правительство. Народ неблагодарен, он должен бы целовать императору ноги. Я говорил об этом сегодня в совете, когда шла речь об огромном успехе займа: «Господа, пусть эти крикуны из оппозиции говорят что хотят. Взбудоражить Париж – это оплодотворить его».

Саккар улыбнулся, закрыв глаза, как бы для того, чтобы лучше просмаковать тонкое остроумие Лароша. Он наклонился за спиной госпожи д’Эспане и сказал господину Юпель де ла Ну достаточно громко, чтобы все его услышали:

– Замечательный остряк!

Как только заговорили о парижских строительных работах, почтеннейший Шарье вытянул шею, как будто хотел вмешаться в разговор. Его компаньон был всецело поглощен Сидонией. С самого начала обеда Саккар исподтишка наблюдал за подрядчиками.

– Городское управление, – сказал он, – встретило исключительную преданность!.. Всем хотелось способствовать великому делу. Если бы городу не пришли на помощь богатые товарищества, он ни за что не справился бы так хорошо и так быстро.

Саккар с грубоватой лестью обратился к подрядчикам:

– Господа Миньон и Шарье кое-что могут порассказать, они вложили в это дело свою долю труда, им достанется и своя доля славы.

Разбогатевшие каменщики с глупым самодовольством выслушали эту откровенную похвалу. Миньон, которому Сидония жеманно говорила в эту минуту: «Полноте, сударь, вы мне льстите! Розовый цвет слишком молод для меня…» – прервал ее на полуслове, чтобы ответить Саккару:

– Вы слишком добры. Мы только сделали свое.

Шарье, более отесанный, допил бокал помаре и сумел построить целую фразу.

– Парижские работы, – сказал он, – дали заработок рабочему человеку.

– Можно еще добавить, – продолжал господин Тутен-Ларош, – что они дали мощный толчок финансам и промышленности.

– Не забудьте также художественную сторону дела: новые улицы полны величия, – добавил господин Юпель де ла Ну, который чванился своим вкусом.

– Да-да, прекрасная работа, – пробормотал господин де Марейль, чтобы принять участие в разговоре.

– Что касается расходов, – с важностью изрек депутат Гафнер, раскрывавший рот лишь в исключительных случаях, – то наши дети оплатят их, и это будет вполне справедливо.

Эти слова он произнес, глядя на господина Сафре, на которого госпожа Мишлен, казалось, уже несколько минут немного дулась. Молодой секретарь, желая показать, что он в курсе разговора, повторил:

– Совершенно верно, это будет вполне справедливо.

В кругу важных гостей, занимавших середину стола, каждый высказал свое мнение. Начальник отдела, господин Мишлен, улыбался, качая головой: это было его обычной манерой принимать участие в общем разговоре; у него имелись особые улыбки для поклонов, для ответов, для выражения согласия, благодарности, для прощания – целая коллекция милых улыбок, избавлявших его от необходимости пользоваться речью; по-видимому, он считал, что улыбка красноречивее слов и больше способствует его карьере.

Еще одно лицо оставалось немым – барон Гуро, который медленно прожевывал пищу, опустив, точно бык, тяжелые веки. До сих пор он, казалось, был поглощен созерцанием своей тарелки. Он отвечал на ухаживание Рене довольным ворчанием. И вот, ко всеобщему удивлению, он поднял голову и произнес, вытирая жирные губы:

– Я домовладелец; когда я ремонтирую и отделываю одну из квартир, то набавляю плату жильцу.

Фраза господина Гафнера «Наши дети заплатят» разбудила сенатора. Все сдержанно захлопали в ладоши, а господин Сафре воскликнул:

– Ах, очаровательно, очаровательно, я пошлю завтра это остроумное замечание в газеты!

– Вы совершенно правы, господа, мы живем в хорошее время, – произнес Миньон как бы в заключение, в то время как гости улыбались, восхищенные остроумием барона. – Я знаю людей, наживших