почему, в бумажки свои лощёные чего-то понастрочили, на охоту, на рыбалку напросились, под конец затребовали нагрузить в их брички и телеги всевозможной снеди и – были таковы. Полгода, годок уж откатился в небытие – Единка и вся окрестность по старинке перемогаются. И одна лишь явная перемена – волостные архиплуты стали прытче лютовать, придирались едва ли не по причине, что «чё-то, мужик, морда у тебя нахальная и воровская». Да заваливали людей всяческими застращивающими бумажками. Штрафы с предписаниями посыпали будто бы из рога изобилия – за то, за сё и ещё в придачу за что-нибудь. «Ну и ну, лапти гну!» – кряхтел, но и помалкивал подрастерявшийся мужик. А вскорости немаленький полицейский чин нагрянул с дюжиной десятских и сотских. Похватали с пяток мужиков, неведомо в чём провинных, однако о провинностях зачитали гербовую бумагу и следом высекли бедолаг на площади. Отчаливая, пригрозили столпившимся: «Заставим вас, чертяк таёжных, по закону жить!» Известно, что по многим сёлам этаким вывертом прогулялись они. Помрачнел народ, приссутулился, чтобы, наверное, менее заметным быть: чего доброго, и тебя скрутят да высекут. А что же, спро́сите, наш Граф? Он, тоже растерянный, озадаченный, поминутно мотался в волость: один навет на своих мужиков за другим развенчивал, тщился урезонить распоясавшихся мздоимцев. Да где там! Они уже обретались в такой силе, в такой фаворе, что мама не горюй! Однажды на сходе у Графа своего селяне вопрошают: «Как жить-быть, Евграф Серафимыч, чего делать-то? Зрим, в кручине ты великой: поди, нешуточная дума гложет тебя. Мы вот промеж себя разными думками перекидываемся, ровно бы картишками в дурака: уж не к самому ли царю-батюшке или к какому-нить его министру отписать, а то и ходоков направить. Как чаешь?» «И к министру, и к царю далеко-далёко, братья и сестры, а вот – к Богу, пожалуй что, будет поближе», – ответил Граф наш в сумрачной задумчивости и очень тихо, словно бы побаивался своих слов и мыслей или же не доверял им. Народ заволновался, принялся предполагать да гадать: «Молебен, ли чё ли, отслужить, Евграф Серафимыч? Крестным ходом пройти округ села? Или – чего? А? Ну же, чего? Не томи душу – выкладай!» Граф наш в неторопкости, но, чудилось людям, что в строгой величавости, наконец отозвался: «Бог Бог, да не будь сам плох. Знаете? Знаете, да ещё как. Тады слушайте: нечестивцев к Богу за уши подтянем, коли сами супротивничают жить по заповедям божьим и законам мирским. А уж Господь и святые наши угодники, глядишь, направят и подмогнут нам с небес. Направят и подмогнут, чтобы как бы этак нам сподручнее было бы мордой в собственные грехи и мерзости ткнуть этих постылых пройдох и дармоедов». Замолчал, и видно было, что ни слова более не намерен произнести. «Чиво, чиво такое?!», «Как оно можно – ткнуть-то?», «Да этаких увёртливых и бесстыжих ловкачей и хватов?!», «Чего нам, простым людям, изделать супротив власти, чтоб очувствовалась она?» – всполошились люди. Не отозвался, однако, Граф наш, не пояснил ни словом, ни взглядом, ни даже вздохом, но призвал к себе в избу самых башковитых, надёжных да матёрых мужиков. И день, и два, и три они всё кучковались у него, чего-то обмозговывали, выверяли, прикидывали. Ни на улице, ни дома – никому ни словечка, ни полсловечка даже, в молчанке хмурой и важной отмахивались от расспросов. Полнейшая тайна и конспирация, – вот так так! И, что вы думаете, каким же таким вывертом он ткнул этих стервецов в их собственное же непотребство? Ни за что не догадаетесь! А вот как, – слушайте!

Глава 30

И смешно, но и едва не трагично вышло. Заманили двоих, самых жестокосердных и ненасытных, а именно сборщика податей и писаря, к нам сюда на охоту. Аж на царскую! Так и сказали им наши посланцы от Графа: «Будет вам, господа, охота царская, почитай что от Самого Царя Небесного, а также угощения знатные, дары напоследок всевозможные, чего бы душенька ваша ни пожелала, потому как вы наши милостивцы и заступники, и мы все в вечном долгу перед вами. Позвольте же нам отблагодарить вас. По заслугам вашим». Что ж, хорошее дело, приятственное, развлекательное: побаловаться охотой, водочки, самогоночки, настоечек местных принять на грудь да с подношениями укатить обратно. Те и растаяли, заоблизывались. И явились безотложно. А что охота будет аж от Царя Небесного – и не скумекали совсем, не вдумкались хотя бы малость, чего и как такое могёт быть. Да и «по заслугам вашим» – с похохотцами рассказывали после по селу и волости – было произнесено ой как не просто, шибко уж загадочно, да с подмигом, да с улыбочкой замысловатой, которая, правда, надёжно пряталась в густой таёжницкой бородище. Перед охотой подпоили мужики гостечков своих дорогих изрядно и-и, эх! – двинули на телегах и бричках громыхающим и горлопанящим табором в тайгу. У «милостивцев» в башке, видать, замутилось, запрыгало, заплясало, и как сей театральный табор очутился над обрывом горы Свистуньи – после вспомнить не смогли. А Свистуньей потому она прозывается, что зачинается с неё ущелье довольно узкое и глубокое, а потому любой мало-мальский ветерок порождает там, внизу, промеж острых длинных каменных столбов всевозможные свисты и завывы. Голоса носятся эхами, гудят и стонут где-то очень далеко. На дне вечные потёмки и мга, болотистой сыростью и гнилью оттуда обдаёт. А если же свистнешь над обрывом и заглянешь вниз – мать честная: лешие лупят зенки на тебя! Конечно, не лешие и не ведьмы, а каменюки человеко- и звероподобные. Жутковатое, надо сказать, местечко. Люду там сгибло немало: кто сам бросился, свёл, бедолага, счёты с жизнью, кого, прямо, бывало, при свидетелях, утянуло вниз, на дно, на столбы, стоило ему только глянуть в пропасть, – видать, страх скручивал волю и мышцы, кто оступился, а ухватиться не очень-то есть за что. Свистунью почитали и почитают, – и эвенки, и буряты, и мы, русские. Мы издавна именуем её скалой-государыней. Ну, вроде как она заглавная хозяйка в нашем тутошнем таёжье, берегиня и лесов, и зверья, и людей с их жильём и хозяйством. Но не знаю, не знаю! Я во всякую чертовщину да дьявольщину не верю, к тому же убеждённый атеист, однако к осуждению человека за его веру или же суеверие не склонен. Полагаю так: веришь, человече? – ну, что ж, верь, коли охота тебе да, как говорится, приспичило. Дело твоё, но только, друже разлюбезный, прошу, мне и людям мозги не морочь, не занимайся агитацией и