Отойдёт сельчанин добровольно или Виктор из-под навеса, где потягивал бражку, с шутливой строгостью отгонит его, «приставалу», капитан Пономарёв, забывая курить гасшую сигарету, слушал кондовую саянскую тишину. Но не застывшей и однообразной она была, – она была перевита неброским природным многоголосием: храпом оленей и коней, говорком реки, брёхом собак, взмахами крыльев каких-то больших птиц, стрекотом в травах, жужжанием, звоном отовсюду – не счесть, не различить до конца звучаний таёжной тишины. «Сына бы сюда, что ли, – подумалось капитану Пономарёву. Но он тут же хмыкнул: – Сам недавно хотел удрать отсюда, а Митяньку, значит, – сюда? Что-то вы, товарищ капитан, путаться начинаете в своих желаниях и предпочтениях… А народец-то здесь и впрямь – святая простота. Кому интересно в полку или в городе моё мнение? А тут, точно бы ребятишки: расскажи-кась, дяденька, нам про то, про это. Хм!»

Уже в сумерках пришли с посиделок сыновья Людмилы – Вовка, Петька и Глебка. Проголодавшиеся, розовощёкие, оживлённые, накинулись на молчком выставленную матерью расторопно подогретую еду. Изрядно выпивший Виктор принялся ругать племянников, раскачиваясь на кривоватых ногах:

– Чего опять поздно пришлёпали? А ну-кась, где мой ремень? Щас всыплю вам по первое число!..

– Будя тебе, Витяня, брехать-то, – посмеивался Вовка, самый старший, уже возмужалый, сноровистый подросток-мужичок. Он придерживал неуверенно стоявшего на ногах своего дядьку и пытался увести его в дом. – Пойдём-ка лучше: я тебя уложу в постель.

– Цыц! Люда, где мой тот сыромятный ремень? Куда ты его засунула? – не унимался и не желал в постель Виктор.

Но капитану Пономарёву было понятно, что незлобиво, а для порядка пытается быть взыскательным дядька.

Мать не вмешивалась, но её губы чуть усмехались. Она замешивала в кадке тесто и, словно бы разговаривая сама с собой, напоминала сыновьям, что нужно бы с утра перво-наперво сделать: воды натаскать бы с реки, в стайке пора почистить, потом – все на сенокос, подкосить, подзачистить «остатки, которы сладки», трав, да за ягодой хотелось бы. А ещё надо гостя и Витю снарядить в путь-дорогу.

– Дел – прорва, – заключила она, отставляя кадку и берясь за мытьё посуды.

За всех братьев, пока говорила мать, отвечал старший, одной фразой:

– Сде-е-е-лаем, мам. – Вовка старательно ломал свой ещё нестойкий голос на мужскую хрипинку: мол, если сказал я, так оно и будет.

Насытившись, братья забрались по лестнице на чердак избушки, а там – сена вороха, тулупы. Долго шуршали, переталкиваясь, смеясь. Самый маленький, Глебка, повизгивал и жаловался матери: братья щипаются. Мать бранила и Глебку, чтобы не жаловался, и братьев, чтобы не обижали малого.

Взрослые ещё посидели под навесом за столом. Людмила и Виктор, может быть, и ушли бы спать – уже за полночь было, однако капитан Пономарёв не спешил в постель и о времени, кажется, позабыл, словно бы здесь оно для него остановилось или по-другому стало отмеряться. Он, кажется, впервые за многие-многие годы никуда не спешил; он был спокоен и тих.

«А я ли тут сижу? – вдруг подумалось капитану Пономарёву, и он поморщился слабой усмешкой. – Для всех я вроде как потерялся – и для полка, и для семьи! Да что со мной, братцы?»

Ему вспомнилась жена: хорошо бы, чтобы и она сейчас сидела с ним здесь рядышком, под этим проясненным, густым звёздами небом, охваченная, как и он, тишиной, покоем, вместе с этими простосердечными деревенскими людьми. Жена у него неспокойный человек, вся пожизненно кипящая, бывает чрезмерно, даже до ожесточения нервной. Работает она учительницей, и вечерами, утомившаяся, тусклая, любит порассказать мужу о школе, но никогда по-доброму и спокойно: ученики для неё подряд скверные, гадкие, школьное начальство и учителя не лучше. И с сыном она не сдержанна: всё-то одёргивает его, всё-то недовольна им, а ведь он смирный мальчонка, дисциплинированный; «Весь в меня», – гордится капитан Пономарёв. Здесь, думается ему, она поуспокоилась бы, поостыла бы, может быть, потом как-то помягче бы принимала жизнь и людей.

Сердце капитана Пономарёва растревожилось и, как ему неожиданно и непривычно подумалось, «распустилось цветком», и он впервые за весь вечер спросил у Людмилы, перебиравшей овечью шерсть:

– Тяжело вам с тремя-то пацанами?

– Ничего, помаленьку управляемся. Они у меня сла-а-а-вные парнишечки. Работящие, смекалистые. Что ни скажешь – сделают шустренько, и – сверх того норовят. «Мам, а то надо? Мам, а вон то бы ещё». Одно мне тревожно: во время учёбы они не с нами. При интернате они, в городе, но не хотят там оставаться. В Говоруше-то у нас лишь начальная школка, и всех старшаков на учёбу увозят в Нижнюю Нигру или ещё дальше, в город. По-человечьи-то – школку бы нам среднюю здесь, да где уж при нынешнем разоре и бедности!.. Детишки ни в какую добром не хотят уезжать из родного посёлка, скулят возле самолёта, аж воют. Конечно, там – сплошь чужбинник, там – чужущий народ со своими непонятными порядками. Да просто другая жизнь, – не нам, видать, судить: кто уж как устроился. А мои сорванцы частенько пугают меня: «Сбежим, вот увидишь, мам, сбежим, плохо здесь, плохо!» Ой, не приведи Господи! Уж такое тут случалось и не раз… Страсть, страсть!

И она и Виктор вспомнили и рассказали один случай из недавнего прошлого: однажды семеро мальчишек под Новый год, не дождавшись начала каникул да к тому же повздорив с излишне требовательным воспитателем, улизнули в самые морозы. Прихватили несколько булок хлеба и пёхом направились в родной посёлок. А до него – в сто километров дремучее бездорожье с лютующим морозом и ледяным хиусом. Пошли по руслу Говоруши, – дорога была верная, знакомая с малолетства: с отцами и дедами хаживали на охоту и по ягоды, а потому надеялись за сутки-полтора добраться. Однако взнялся буран, свет выбелело так, что и друг друга в метре едва различали. Не заметили, когда свернули с правильного пути, стали продвигаться по какому-то притоку. Скорей, скорей назад! Однако очутились и вовсе в незнакомой местности. Плутали, кружили. Вымотались. К вечеру улеглось, прояснело, однако следом в ночи мороз жиманул такой, что трещали и лопались стволы вековых деревьев. В предутренних потёмках, к великому счастью, набрели на пустое зимовье. Обмороженные, вымотанные, упали на полати. Кто уснул тотчас, кто стонал, оттирая почернелые щёки и негнущиеся пальцы. Осталась последняя булка хлеба да на верёвочке висел кусочек сала от прежних поночёвщиков: закон тайги – уходя, что-нибудь оставь поесть. Натопили печь, разделили хлеб и сало: хочешь – ешь, хочешь – припаси на потом. Всю