откусил. Я улыбался, глядя на них, но к сожалению, не мог долго наслаждаться этой идиллической картиной.

Солнце поднялось выше, пригрело, и даже воздух стал мягче. Люди работали, перекликались, смеялись. К обеду расчистили проход к колодцу. Семён Иванович, оправившийся после вчерашнего, проверил воду. Опустил в ведро кружку, поднёс к свету, понюхал, потом осторожно отпил.

— Чистая, — сказал он. — Слава Богу, не засолило.

Я поставил котёл, заварил толкушу из рыбной муки, с тюленьим жиром и горстью сушёной черемши. Ительмены принесли вяленую рыбу и ещё какие-то корешки, которые они ели сырыми. Ели все вместе, сидя на брёвнах, макая сухари в горячий жир. Отец Никодим сидел в центре, благословил еду, и никто не спешил, не толкался.

К вечеру первую избу накрыли крышей. Не ахти какой, из сырых досок, кое-как подогнанных, с дырами, которые потом законопатят мхом. Но жить можно. Завойко, обходя работы, остановился, посмотрел на ительменов, на солдат да на попа с мозолями на руках.

— Молодцы, — сказал он. — Спасибо, братцы.

И пошёл дальше, не оглядываясь.

А мы остались. Фёдор, наконец, вылез из воды, синий, но довольный, и сразу направился к костру греться. Кынэ укладывал собак в нарту, готовясь к ночёвке, и тихо переговаривался с ними. Казалось, они понимали каждое слово.

— Завтра продолжим, — сказал я, глядя на уцелевший крест церкви, который сверкал в лучах заката.

— А сегодня, слава Богу за всё, — кивнул отец Никодим.

А ещё через пару дней, когда основную грязь расчистили и Петропавловск понемногу оживал, случилась новая напасть.

Мы разбирали завал у северной оконечности гавани. Там, где волна смешала с песком обломки разбитого склада и чьи-то жалкие пожитки. Народу собралось много: солдаты таскали брёвна, матросы выуживали из воды уцелевшие сети, бабы собирали щепки на растопку. Ительмены, как обычно, работали молча и споро. Кынэ возился со своей упряжкой, перетаскивая тяжёлые ящики, а Тынэ вместе с Гришкой разгребал доски у самой кромки прибоя.

— Слышь, Митька, — окликнул меня Гаврила Семёнович, когда я проходил мимо с ведром гвоздей. — Иди-ка сюда. Тут такое…

Я подошёл. Урядник стоял над телом, наполовину присыпанным мокрым песком и щепой. Мужчина был невысоким, коренастым, в простой крестьянской поддёвке, какие носили многие камчатские промышленные. Лицо разбито, руки сведены судорогой. Ничего примечательного. Таких здесь, после цунами, нашли уже с десяток.

— Ну и что? — спросил я.

— А ты погляди, — Гаврила Семёнович кивнул на ноги покойного.

Сапоги. Обычные, на первый взгляд, чёрные, кожаные, с высокими голенищами. Но Гришка, присевший на корточки, уже ковырял пальцем подошву, выковыривая песок.

— Точно, Жданов, — сказал он, поднимая на меня глаза. — Гвозди. Двумя рядами. И рисунок… не наш.

Я присел рядом. Действительно, подошва была утыкана гвоздями с широкими шляпками. В два ряда, да ещё и в шахматном порядке, образуя частую сетку. И на каблуке была железная подковка, прибитая так же, двумя рядами.

Русские сапожники так не делали. Наши казачьи сапоги подбивали одним рядом гвоздей, и то не всегда, когда экономили железо. Здесь же была видна рука мастера, привыкшего шить обувь для армии.

— Это не наш, — тихо сказал я. — Это британский амунишник.

Глава 4

Мы переглянулись. Гаврила Семёнович крякнул и сплюнул в сторону.

— Шпион, выходит? В форме своей, поди, не сунулся бы. А в нашем платье и не видать. Только сапоги подвели.

— Не только сапоги, — раздался голос сбоку.

Я обернулся. Рядом стоял Тынэ, опершись на длинный шест. Ительмены иногда ходили с такими шестами, чтобы мерять глубину и отталкиваться от камней. Он смотрел на сапоги, и в глазах его не было удивления. Разве что холодная, спокойная уверенность, как у охотника, который наконец-то выследил зверя.

— Что ты видел? — спросил я.

— Следы, — ответил он коротко. — Я ещё до Большой Воды на него наткнулся. Думал, свой. А потом присмотрелся.

Он опустился на корточки, провёл пальцем по краю подошвы, потом по каблуку.

— Наши торбаса мягкие, камусные. Они не оставляют такого следа. Даже ваши сапоги шире и подошва глаже, гвозди реже. А эти… они узкие, гвоздистые. И шаг у него другой. Тяжёлый, понимаешь, казак?

— И ты молчал? — спросил Гаврила Семёнович, нахмурившись.

— Я не был уверен, — Тынэ пожал плечами. — Я присматривался, а когда Большая Вода пошла, заметил, что он куда-то в город идёт.

— Мы могли бы шпиона живым взять, ты понимаешь? — вспылил урядник.

— Если бы могли, он бы жив остался, — невозмутимо пожал плечами Тынэ. Гришка сухо рассмеялся.

Тынэ помолчал, потом добавил:

— Я за ним приглядывал эти дни. Он по городу ходил, в порт заглядывал, на батареи глазел. Думал, купец может какой.

Гаврила Семёнович выругался, выпрямился и поправил фуражку.

— Надо Завойко докладывать. Жданов, бери Гришку, тащите этого… в управу. Да аккуратно, чтобы не развалился. А тебе, Тынэ, — он кивнул, — отдельное спасибо. Глазастый ты, однако.

Тынэ только с благодарностью кивнул и пошёл к своим собакам, которые уже начинали беспокоиться, чуя чужую кровь. Мы с Гришкой подхватили тяжёлое, окоченевшее уже тело и потащили вверх по склону. Тело передали Семёну Ивановичу, но на какое-то время о шпионе забыли. Город всё ещё предстояло восстановить.

Первые дни после цунами слились в один долгий и тяжелый. Мы откапывали избы, выпрямляли покосившиеся столбы, таскали доски, вылавливали из воды уцелевшие бочонки. Работали от темна до темна, и к концу третьего дня я так вымотался, что уже не чувствовал ни плеч, ни спины.

Семён Иванович, наш фельдшер, скоро снова встал к раненым. Его новым госпителам стала жалкая палатка из парусины, натянутой между двумя уцелевшими деревьями. Люди приходили к нему с переломами, с ушибами, с обморожениями после ледяной воды.

— Держи, брат, — говорил он, накладывая шину на сломанную руку какому-то матросу. — Орать будешь потом. А сейчас, потерпи.

Матрос заорал сразу, но Семён Иванович даже бровью не повёл. Только спросил:

— Ну что, легче?

— Легче… — простонал тот, вытирая слёзы.

— Вот и хорошо. Значит, жить будешь.

Я приносил ему горячую толкушу, кипяток для промывания ран да сухие тряпки, что бабы сушили у костров. Он кивал, не глядя, брал, что дают, и продолжал работать. Я заметил, что он всё чаще присаживается на ящик, чтобы перевести дух, и всё чаще трет грудь, словно там что-то болело.

— Семён Иванович, — сказал я на второй день, — вы бы отдохнули.

— На том свете отдохну, — ответил он, даже не глядя на меня. — Вали отсюда, Жданов, не мешай.

— Да неужто других фельдшеров нет⁈ — возмутился я.

— А ты их видишь? Местного британским ядром скосило, того, что с