шипящими стонами пленников, явно испытывавших ужас.

Этцвейн отправился на поиски Корбы. Другой отряд уже захватил гаражи и склады провианта, а также пункт связи, где были найдены еще четверо кха. В отсутствие Этцвейна нападавших ничто не сдерживало, и троих циклопов уже забили насмерть кольями, вырванными из оград. Больше никто не сопротивлялся – повстанцы заняли лагерь с удивительной быстротой. Многих бойцов, так и не сумевших разрядить непосильное нервное напряжение, тошнило на пустой желудок. Опустившись на колени, они сотрясались мучительными потугами, кашляя и тяжело дыша. У Этцвейна тоже начался странный звон в ушах. Он приказал остававшимся в лагере женщинам немедленно подать горячую еду и питье.

Люди поели – не торопясь, с благодарностью судьбе, удивленно обсуждая невероятную легкость победы. Никто не веселился – все слишком устали, да и ситуация скорее озадачивала, нежели воодушевляла.

Насытившись, Этцвейн ощутил непреодолимую сонливость. Ему стоило большого труда не свалиться прямо под стол. Заметив стоявшую поодаль старуху Кретцель, он подозвал ее и спросил:

– Куда подевались кха? Их тут было сорок или пятьдесят, а мы нашли только одиннадцать.

Огорченно всплеснув руками, переводчица пожаловалась:

– Кха улетели на корабле, тому уже два дня. Какой тут был переполох, ты бы видел! Случилось что-то важное. К добру или не к добру – кто их знает?

– А когда вернется этот корабль – или другой?

– Мне никто ничего не объяснял.

– Давай-ка расспросим кха.

Они направились к баракам, где лежали связанные надзиратели. Десять часовых, столь предусмотрительно расставленные Этцвейном, сладко спали все как один. Кха не преминули воспользоваться этим обстоятельством, лихорадочно пытаясь избавиться от пут. Этцвейн растолкал спящих пинками:

– Вот так вы заботитесь о своей безопасности! Спите как мертвые! Еще минута – и вы бы уже не проснулись!

Старый Сул, один из бдительных часовых, угрюмо возражал:

– Ты сам сказал, что они такие же жертвы, как мы. По справедливости кха должны быть нам благодарны за освобождение.

– Именно это я и собираюсь им объяснить, – заявил Этцвейн. – Тем временем, с их точки зрения, мы – озверевшие беглецы, напавшие на них и связавшие их ремнями.

– Вот еще! – бормотал Сул. – Не поспеваю я за твоими рассуждениями. Языком трепать ты горазд, нечего сказать.

Этцвейн приказал:

– Затяните ремни потуже! – Обратившись к Кретцель, он продолжил: – Объясни кха, что мы не желаем им зла и считаем, что асутры – наш общий враг.

Кретцель в замешательстве всматривалась Этцвейну в лицо – по-видимому, она находила его просьбу нелепой и бессмысленной:

– Зачем ты хочешь, чтобы я им это говорила?

– Чтобы они нам помогли – или, по меньшей мере, не мешали.

Старуха покачала головой:

– Я сыграю, но они не обратят особого внимания. Ты не понимаешь кха.

Переводчица достала двойную свирель и насвистела несколько фраз. Кха прислушались, но поначалу не отреагировали. Помолчав несколько секунд, они обменялись дрожащими трелями и глиссандо, похожими на далекий щебет поссорившихся птенцов.

Этцвейн с сомнением разглядывал одноглазых пленников:

– Что они говорят?

Кретцель пожала плечами:

– Они поют в иносказательном стиле – меня такому не учили. В любом случае, по-моему, они тебя не поняли.

– Спроси их – когда вернется корабль?

Кретцель рассмеялась, но послушалась. Каждый из циклопов молча смотрел на нее немигающим радужным глазом. Через некоторое время один кха что-то быстро чирикнул и снова замолчал. Этцвейн вопросительно взглянул на переводчицу.

– Это отрывок из напева пять тысяч шестьсот тридцать три – ссылка на глупую шутку, поставившую всех в неудобное положение. Ответ можно перевести, как насмешку. Кха спрашивает: какое тебе дело? Зачем тебе, человеку, об этом знать?

– Понятно, – кивнул Этцвейн. – Они не желают заниматься практическими вопросами.

– Кха достаточно практичны, – возразила Кретцель. – Но ситуация недоступна их пониманию. Помнишь ахульфов?

– Конечно.

– Для кха люди – что-то вроде ахульфов. Непредсказуемые, смышленые, но неразумные твари с врожденной склонностью к непостижимым выходкам.

Этцвейн недоверчиво хмыкнул:

– Спроси их еще раз. Пообещай, что их освободят, когда корабль вернется.

Кретцель сыграла на свирели довольно сложный пассаж. Последовал небрежный краткий ответ:

– Через несколько дней прибудет звездолет с новой партией рабов.

Глава 10

Восставшие рабы приобрели кров и пищу. Все понимали, однако, что передышка наступила ненадолго. Некий Джоро предлагал устроить за холмами тайник и перевезти туда запасы провианта. Таким образом он надеялся выжить до тех пор, пока не подвернется возможность устроить еще одно ограбление лагеря:

– Мы отсрочим свою гибель на несколько месяцев. Кто знает, что произойдет за это время? Может быть, прилетят наконец спасательные корабли с Земли!

Этцвейн горько рассмеялся:

– Теперь я хорошо усвоил то, что должен был понимать с пеленок, – тот, кто не заботится о себе сам, умирает рабом. Это неопровержимая аксиома. Никто нас не спасет. Если мы останемся в лагере, нас, скорее всего, перебьют, как скотину, через пару дней. Если мы убежим и будем прятаться на моховых лугах, протянем месяца два – в промокшей одежде, дрожа от холода, – а потом нас все равно прикончат. Придерживаясь первоначального плана, мы в лучшем случае захватим огромное преимущество, а в худшем – умрем достойно, как подобает людям, причинив врагу столько вреда, сколько в наших силах.

– Наилучший вариант маловероятен, наихудший – почти неизбежен, – брюзжал Сул. – Я устал от сказочных проектов.

– Поступай согласно своему разумению, – вежливо отвечал Этцвейн. – Если тебе так хочется, отправляйся за холмы. Тебя никто не держит.

Корба сухо заметил:

– Пусть каждый, кто желает уйти, уходит сейчас, не откладывая. Остальным предстоит много работы, а времени и так уже в обрез.

И Сул, и Джоро тем не менее предпочли остаться в лагере.

Как-то днем к Этцвейну подошла Руна Ивовая Прядь:

– Помнишь меня? Мы с тобой подружились на стоянке алулов. Может быть, в тебе еще теплится огонек той дружбы? Я, наверное, поседела от рабской жизни, покрылась морщинами. Как ты думаешь?

Этцвейн, поглощенный сотнями забот, смотрел вдаль, стараясь придумать подходящий, ни к чему не обязывающий ответ. Наконец он сказал с невольной сухостью:

– Для девушки на этой планете привлекательность хуже уродства.

– А! Уродство было бы спасением! Когда-то мужские руки тянулись со всех сторон, чтобы скинуть с моей головы тюбетейку, и я была счастлива – хотя и притворялась, что сержусь. А теперь, даже если я начну танцевать голая посреди двора, на меня никто не взглянет!

– Уверен, что внимание ты привлечешь, – успокоил ее Этцвейн. – Особенно если хорошо станцуешь.

– Издеваешься? – печально спросила Руна. – Почему ты не хочешь меня утешить – обнять, улыбнуться? Смотришь на меня так, будто я жирная баба с носом картошкой!

– Я не смеюсь, у меня и в мыслях этого не было, – заверил ее Этцвейн. – Но ты должна меня извинить – нужно готовиться.

Прошло еще двое суток. Напряжение росло с каждым часом. Утром третьего дня над южной трясиной появился звездолет-диск. Корабль приблизился и завис над лагерем. Поднимать тревогу или отдавать приказы не было нужды – все повстанцы заняли условленные позиции.

Звездолет висел, производя низкое гудение, заставлявшее дрожать стены.