видимо, удивился, поскольку отпустил меня, но потом вновь взял за руку, чтобы нажать на кнопочку тшера. Уже привычное ощущение свежести вновь окутало меня, но это не радовало. Я как была, со спущенными штанами и сбившейся рубашке повернулась к нему лицом. Нет, в его глазах я не видела чувства вины или хотя бы удовлетворения. Нет, они были холодны и лишь где-то внутри, спрятанная за семью замками, проглядывала эмоция, которую я едва смогла разглядеть и если бы не капелька пота над губой и сбившееся, рваное дыхание, я бы даже не подумала, что этот мужчина сейчас хладнокровно насиловал мое тело. В душе раненой птицей рвалась боль, но я не стану показывать ее этой твари. Поймав момент, когда он потянулся застегнуть свои штаны, я одним резким движением влепила ему пощечину со всей силы, вложив в этот удар всю свою ненависть, страх и боль, все унижение, что я сейчас испытала, лежа на этом камне. Он даже не дернулся, отклоняясь, не потер ноющую щеку, просто развернулся и ушел, оставив меня глотать слезы и глушить странное новое чувство, что углем жгло в груди. Жгло до боли, совершенно иррационально, ведь я не чувствовала ничего до сих пор, казалось, моя грудь — разверстая рана: она не кровоточит, но от этого не менее болит. С трудом встала и оправила одежду. На негнущихся ногах я направилась в лагерь, с отвращением понимая, что каждый из мужчин, что собрались там, знал, куда и зачем ходил их граф.

В лагере царило оживление: Шарун наскоро готовил завтрак, остальные прилаживали между двумя лошадьми носилки, стараясь сдвинуть их как можно ближе, ведь даже для двух всадников, едущих рядом, нужна весьма широкая тропа, а для двух лошадей с носилками между ними необходима дорога, иначе по лесу не пройдешь. Я кинула взгляд на графа, который беседовал с Леем, тот все еще лежал у корней большого дуба. Выглядел он не очень: бледное лицо, туго перетянутое плечо, капли пота на лбу, но мне сейчас было не до того, собственная боль терзала меня ядовитой змеей, капала ядом на разверстую рану, прижигала солью. Я шла, глядя перед собой остановившимся взглядом. Лей приподнялся на здоровом локте и с тревогой смотрел на меня, граф же стоял спиной и я уловила его последние слова, адресованные магу:

— Она пустышка, Лей, — он говорил тихо. — Если не выберемся отсюда как можно быстрее, мы обречены.

Но маг почти не слушал его, он следил за мною. Я тоже не слушала слов, я шла вперед. Остановившись в шаге от мага, вперила пустой взгляд прямо ему между глаз и видела, как он поморщился.

— Рина, — я не услышала, лишь почувствовала движение губ поняв, что он произнес мое имя, но сама была сосредоточенна только на одном — сказать, что хотела, и не сорваться в истерику.

— Выпусти Огонька, — непослушными губами произнесла я, едва сдерживаясь от стона, в груди нестерпимо жгло и даже ненависть и отвращение после совершенного насилия отошли на второй план. На графа я не смотрела — чувствовала затылком его взгляд, но повернуться и встретить его глаза в глаза банально не хватало смелости. Хотелось вцепиться ему в лицо или дать между ног, но ни того, ни другого я не сделала. Лей недоуменно смотрел на меня, и я повысила голос, уже не прося — приказывая:

— Выпусти саламандру…

Лей понял. Осторожно вытянул руку и живой огонек полыхнул тонкой струйкой из перстня, перетекая по жухлой траве прямо в костер. И — о, чудо! — ни одна из травинок, которых коснулось живое пламя, не полыхнула, не задымилась, а я рухнула на колени прямо перед огнем и требовательно посмотрела в пылающее личико огненной ящерке.

— Почему ты мне не сказала? — мой голос прозвучал, наверное, излишне требовательно, но мне было все равно. Я даже не попросила поставить защитный контур, но, судя по тому, как все продолжали заниматься своими делами, совершенно не обращая на меня внимания, то Огонек догадалась сама. — Почему? — почти простонала я, закрывая лицо руками, с трудом выдавливая из себя слезы, понимая, что только так я смогу избавиться от тугого комка в груди. Но слезы не шли, а боль все нарастала.

— Потому что они не собирались использовать тебя как кашасеру, — потупив глаза, ответила саламандра. — Потому что для тебя это неприемлемо, и они это понимали…

— И где это понимание теперь? — я почти выкрикнула эти слова. — Где? Почему именно сейчас? Или ему нужна была разрядка? После смерти надо опошлить жизнь? — меня несло, слова вылетали из горла вместе с всхлипами, но слезы так и не прорывались. Горло саднило от невыплаканных слез, глаза оставались сухи, а дыхание перехватывало, — у меня на родине за такое в тюрьму сажают и дают от восьми до пятнадцати лет. А у вас? Я стала шлюхой для вашего графа, которую можно изнасиловать, если кончается это его ПОНИМАНИЕ…

— Ты что, совсем не знаешь ничего о роли кашасеры? — осторожно спросила ящерка, удивленно приподнимая бровь или что там ей заменяет надбровные дуги. — Совсем ничего?

— Светлый говорил, что кашасеры способны поделиться энергией с магами, — я замерла, вспоминая эту нудную лекцию, перемежаемую восхвалениями Вораса. — Что-то вроде «сосуд, наполненный сырой магией. Ты способна влить в мага огромное количество сил», но на вопрос как, он закашлялся и промолчал…

— Рин, — тихонько начала саламандра, медленно подбирая слова. — Ночью был бой, маги выплеснули всю магическую энергию, а пополнить ее сейчас нет времени — на восстановление резерва у каждого мага уходит от суток до трех, — она немного помолчала, давая мне время осмыслить сказанное. Граф силен, но остатки сил он влил Лею, чтобы хоть немного заживить его рану. То, что ты видишь, это уже результат лечения, и он теперь совершенно пуст…

— Стоп! — осенило меня. — То есть таким образом он пытался взять энергию, которой я якобы обладаю? — закашлялась, губы обожгло солью с привкусом железа, но я не обратила внимания и еще ближе подалась к костру.

— Да, Рина, — кивнула она. — По-другому они просто не могут.

— А разве нельзя просто попросить? — прошептала я.

— По-другому никак, — тихонько подтвердила она. — Только в сказках сильнейшие кашасеры могли отдавать силу усилием воли, — тихонько продолжала саламандра. — Сейчас