босые ноги. Таня опустилась рядом. Он взял ложку, медленно зачерпнул золотистый жирный бульон и лениво поднёс её ко рту. Проглотил горячий суп и, прикрыв глаза, тихо промычал.

— Матерь, как же это вкусно. Я вечность не ел ничего вкуснее.

Таня разулыбалась так, будто сама готовила бульон из куриных потрохов, которые наверняка остались от куда более изысканных блюд. Наверное, так чувствуют себя женщины, которые встречают ужином мужей с работы, и по их жилам разливается такое же мягкое щекочущее тепло, приносящее острое удовлетворение. Адриан придвинул тарелку ближе, сжал механическими пальцами гренку и принялся есть быстро, жадно.

— Ну вот, а служанка боялась, что ты её уволишь за то, что тебе не приготовили деликатесы.

Он только хмыкнул, дёрнув плечами. Таня сидела рядом и смотрела на красивый профиль, который за три дня стал ещё острее и темнее, на волосы, выбившиеся из косы и свисавшие на лицо, на просторную сорочку, которая лежала живописными складками, придавая Мангону трагичный и романтичный образ. В мыслях смеялась над своей глупостью, но продолжала смотреть.

— Наверное, мне стоит тебе рассказать, что происходит, — наконец сказал он, не поворачивая головы.

— Ты не должен, — отозвалась Таня. — Расскажешь, когда сможешь.

Адриан обернулся, и она увидела, что под его глазами залегли глубокие тени.

— Это я виноват. В том, что умер мой сын и чуть не умерла Марисса.

Мангон замолк и смотрел на неё пытливо и выжидательно, будто думал, что Таня бросится на него, а она сидела и беспомощно молчала. Она никогда не умела успокаивать. Вот драться — да, а говорить правильные вещи — это не про неё.

— Адриан, ты ни в чём не виноват, — выдавила она наконец.

— Я знал, что так может быть, но ничего не сделал.

— Да откуда ты мог знать?

— Видишь ли, у Эрона Мангона, моего отца, было три жены до того, как он женился на маме. Он не любил человеческих женщин, но ему нужен был наследник. Зачать ребёнка-дракона очень сложно, а выносить — сложнее втройне. Они умирали, одна за другой, и Эрон брал в жёны новую девушку. Моя мать была очень красивой, но даже она не заставила его влюбиться. Настоящая дочь Аль-Абура, древнего народа, каким когда-то были илирийцы. У неё была тёмная кожа и чёрные глаза, и белые зубы, и она танцевала, пока не падала без сил, а потом, ночами, рассказывала древние страшные сказки, — когда Адриан вспоминал о матери, черты его смягчались, а голос становился тише и нежнее. — Отец требовал, чтобы она вела себя, как подобает тэссе Мангон, и мама слушалась. Но танцевала втайне от него. А я смотрел. Она была полна жизни и дикой силы, наверное, это и спасло её. Моё рождение подорвало её здоровье, но не убило. Сразу, по крайней мере.

— Кажется, твоя мама была крутой, — негромко проговорила Таня.

— Крутой, — сленговое словечко от неизменно утончённого Мангона звучал странно, непривычно. — А я… Зная историю отца, я женился. Тоже решил, что мне нужен наследник. Зная, что Марисса может пострадать, что шанс выносить ребенка едва ли треть… — он прикрыл глаза рукой, как будто глубоко стыдился себя. — И теперь ребенок умер, а Марисса едва выбралась.

Таня подобралась поближе, немного помедлила, а потом коснулась его плеча. Пальцы смяли шелк сорочки и почувствовали тепло кожи.

— Ты не виноват.

— Я клялся себе не быть таким, как отец. И я раз за разом иду по его следам. Какая ирония!

Адриан горько рассмеялся, закрыв лицо ладонями, и принялся с силой тереть его, как будто пытаясь избавиться от страшных мыслей, а потом повернулся и спросил весело и горько:

— Ну, как тебе такой Адриан Мангон? Мерзавец и слабак, а?

Таню будто ледяной водой облили. Грудь обожгло таким гневом, что ожили цветы на руке, хищно затрепетали лепестки. Она была глубоко убеждена в несправедливости таких суждений, и будь его месте другой человек, Таня бы уже бросилась защищать доброе имя Мангона, но в тот момент просто застыла на мгновение, а потом выпалила:

— Нет ничего мерзкого в желании иметь ребёнка! И никакой слабости в переживаниях тоже нет! Ты же хотел сохранить человечность? Вот это и значит — быть человечным!

Мангон наклонился ближе, и Таня увидела, как в свете твераневых ламп блестели слёзы в уголках его глаз.

— Я даже не любил её, — проговорил он, сжав зубы до скрежета, тон его голоса стал низким и сочился желчью. — Женился, потому что после того, как я очнулся в храме один, мне стало всё равно.

— И что? Ты врал Мариссе о любви? Был жесток или несправедлив?

Лицо Адриана было так близко, и он смотрел почти зло, пытаясь что-то разглядеть в Таниных глазах, и не видел этого.

— Марисса лежит в постели, не в силах встать, — продолжил он, и Таня почувствовала его дыхание у себя на щеках. — Она только сегодня пришла в себя. А я… — Мангон покачал головой, подбирая слова, и вдруг притянул Таню к себе, и сердце её ухнуло вниз, в живот. Он уткнулся ей в шею, туда, где мягким ёжиком росли белокурые волосы, и зашептал горячо и хрипло: — Я думаю о том, что в то утро был близок к тебе, как никогда. Я был полон решимости всё закончить и сделать наконец правильно. И вот ты снова ускользаешь. А я сижу у постели жены и думаю только о тебе, — он замолчал и притянул Таню ближе, почти усадив на колени, и сжал крепче. Она почувствовала себя такой нежной и хрупкой в его руках, какой не была никогда, и голова закружилась от близости, запаха кардамона и шалфея и ночи. Таня легко коснулась его волос, провела по голове, снова и снова, успокаивая, поддерживая. Адриан был уязвим и беспомощен, и на фоне этой беспомощности Таня видела всё величие и силу его дракона, и обмирала от нежности и благоговения. Она гладила Адриана, ощущала тяжесть на плече и его тепло, и была счастлива и несчастна одновременно. Завтра он вспомнит, что они связаны по рукам и ногам, что должны другим людям и Илибургу, про честь и справедливость, а потом снова оттолкнёт и отдалится. И Таня понимала, что это будет продолжаться до бесконечности, пока они окончательно друг друга не измотают и не возненавидят. Ей нужно бежать. Да, разобраться с мятежниками и исчезнуть, чтобы больше не видеть Адриана и не рвать несчастное сердце.

— Никуда я не ускользаю, — немного ворчливо сказала Таня. — И мы во всём разберёмся. Не знаю, как, но обязательно всё