туман, дымил самокруткой. Увидев запыхавшегося доктора, удивлённо поднял бровь.

— Иван Павлович? Что-то стряслось? Опять больные?

— Хуже, Степан Лукич, — выдохнул доктор, оглядываясь — нет ли лишних ушей. — Я сейчас говорил с Леной. Она обронила одну фразу.

— Какую?

— Американец поменял каюту. Сразу после посадки.

Буров нахмурился.

— Поменял? На какую?

— С двухместной на одноместную. Ту самую, в которой его нашли мёртвым. А до того его хотели поселить с кем-то другим.

Капитан крякнул, почесал затылок под фуражкой.

— Ну, бывает. Пассажиры иногда просят поменять. По капризу, по здоровью, по разным причинам. Американцу, может, не хотелось с кем-то делить каюту. Особенно с незнакомцем. Я б тоже, на его месте, попросил. Порой такие стервецы попадаются.

— И вы не знаете, с кем его хотели поселить?

— Должен бы знать, но сейчас и не вспомню. — Буров потёр лоб. — Посадкой занимался старпом. Это Мещеряков распределял пассажиров по каютам. Спросим у него — он должен помнить. Или в судовых документах посмотрим, там всё записано.

— Но почему американец не захотел ехать именно с этим человеком? — начал вслух рассуждать доктор, когда они пошли к Мещерякову. — Может, он его знал? Или чувствовал опасность?

— А может, просто не хотел никого стеснять, как Лена сказала, — пожал плечами Буров. — Вы, Иван Павлович, не горячитесь. Поменял каюту — не значит, что ему грозила смерть.

— Но теперь у нас появляется новый подозреваемый, — твёрдо сказал доктор. — Тот, с кем Симмонс отказался жить. У него могла быть обида. Или — если он замышлял убийство с самого начала — ему пришлось менять план, когда американец переехал. Но он всё равно его осуществил.

Капитан докурил, затушил окурок.

— Логика в этом есть, — признал он. — Пойдёмте к Мещерякову. Спросим, с кем должен был жить американец.

Они вышли с мостика и направились к каюте старшего помощника.

— Иван Павлович, — вдруг сказал Буров, шагая по коридору, — а ведь если окажется, что тот, потенциальный сосед американца, — наш адъютант Праскухин? Тогда что?

— Тогда версия, что Праскухин убил из-за карточного долга, получает новое, гораздо более сильное подтверждение, — ответил доктор. — Он должен был жить с американцем в одной каюте. Но Симмонс попросил переселить. Праскухин остался один и обиделся. Потом — проигрыш в карты, вспышка гнева. А у него уже была с собой красавка — от астмы. Зачем покупать яд, когда он уже есть под рукой?

— И тогда убийство становится делом случая, — заметил капитан. — Не спланированным, а случайным. Вспылил, подсыпал… Или подсыпал, а потом, когда американец умер, испугался и избавился от пузырька.

— Всё может быть, — кивнул Иван Павлович, ускоряя шаг. — Поэтому нам нужно знать: кто тот человек, которого американец отверг?

Они завернули за угол.

Каюта Мещерякова была с краю, с табличкой «Старший помощник». Буров коротко постучал и, не дожидаясь ответа, открыл дверь.

Мещеряков оказался в каюте — сидел за столом, что-то писал в судовом журнале. Увидев капитана и доктора, он приподнялся было, но Буров махнул рукой:

— Сиди, Аркадий Юрьевич. Вопрос есть.

— Слушаю, товарищ капитан.

— Ты посадкой пассажиров занимался? Распределял по каютам.

— Так точно, — Мещеряков отложил перо. — А что стряслось?

— Американец, Симмонс. Он каюту менял. Расскажи, что там случилось.

Старпом наморщил лоб, припоминая.

— Да, был такой случай. Он ещё при оформлении сказал, что хотел бы одноместную. А у нас свободных одноместных, сами знаете, почти нет. Я ему предложил люкс, но он отказался — дорого, говорит. Пришлось идти навстречу — иностранец всё-таки, приглашённый специалист. Я переселил его из пятнадцатой в пятую. Пятнадцатая у нас двухместная, а пятая — одноместная.

— А кто должен был жить в пятнадцатой вместе с ним? — спросил Иван Павлович, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично.

Мещеряков задумался, перебирая в уме список пассажиров.

— Там же… Погодите. В пятнадцатой, кажется… — он хлопнул себя по лбу, — коммивояжёр сидел. Молодой человек. Из Нижнего, кажется. Или из Ярославля. В сером пиджаке. Вы его, наверное, видели — в столовой завтракал, в бильярдной играл.

— Коммивояжёр? — переспросил Буров. — Тот, что с чемоданами образцов?

— Он самый. Я его в пятнадцатую и хотел поселить вместе с американцем. А американец только узнал и сразу отказался. Сказал — не хочет никого стеснять. Ну, я и нашёл ему отдельную.

Иван Павлович и Буров переглянулись.

— Ты этого коммивояжёра знаешь? — спросил капитан. — Фамилия? Откуда именно?

— Маркелов, кажется. Или Мартынов… — Мещеряков почесал затылок. — Точно не помню, товарищ капитан. Но в списках есть. Я могу уточнить.

— Уточни, — кивнул Буров. — И дай мне их фамилию. Прямо сегодня.

— Слушаюсь.

Они вышли от старпома. В коридоре капитан остановился.

— Коммивояжёр, — сказал он негромко. — А я его и не рассматривал вовсе. Тихий, незаметный. Всё больше в бильярдной торчит или в библиотеке. С Леной, кажется, не общался. С американцем — тем более. Зачем ему его убивать?

— Не знаю. Но кажется настало время поговорить с этим тихим человеком в сером пиджаке.

Глава 9

Машину пока что так и не починили, хотя работа кипела, и видно было — ребята старались. Однако, поломка оказалась сложной — золотники, весь парораспределительный механизм, цилиндр — это вам не фунт изюму!

Старший механик официально попросил у капитана еще день. Буров согласился: в таком важном деле не нужно бы слишком спешить. Тем более, днем больше, днем меньше — какая разница? Особо нетерпеливые пассажиры уже сидели в каюте под арестом, остальные недовольства не проявляли, занимаясь, кто чем. Кто завалился в библиотеку, кто гонял в бильярдной шары… А, когда затихал ветер, все высыпали на палубу, гуляли… Доктору пришлось сделать послабления в карантине, благо новых заболевших пока что выявлено не было. Дай Бог, и дальше бы так! До самого конца рейса.

Ланской после обеда отправился на палубу, пройтись, Иван Павлович же уселся в жесткое кресло в каюте и надолго задумался…

Убийство американского инженера, исчезновение «кочегара» Николаева, порча ходовой машины… подозреваемые… Доктор оказался невольно втянут во все это! И не намерен был бросать их, коли уж так случилось, тем более, что во многом он напросился сам. Не напрасно ли? Он же