— А? Спасибо, — всё так же отстранённо ответила дочь, и Распутин нахмурился.

Что-то было не так. Его дочь, которая обычно принимала комплименты с хищной улыбкой победительницы, сейчас даже не услышала похвалу. Она сидела, опустив глаза, и её правая рука машинально теребила небольшой амулет на тонкой цепочке – несуразный, потрескавшийся, совершенно не подходящий ни к платью, ни к серьгам, ни к чему-либо вообще.

Алиса нашла его сегодня утром в гардеробной, в дальнем ящике, завёрнутым в шёлковый платок. Она не помнила, откуда он у неё и почему лежал так бережно, словно что-то важное. Артефакт был сломан – руна на нём давно потухла и защитная магия не работала, но что-то в нём было такое, от чего Алиса не могла его отложить. Она надела его на шею и с тех пор не переставала трогать, словно пытаясь вспомнить то, что никак не вспоминалось. И чем сильнее она пыталась, тем сильнее ныло в висках.

Распутин открыл рот, чтобы потребовать объяснений. Он привык получать ответы – быстро, чётко, по существу. Привык, что одного его взгляда достаточно, чтобы люди начинали говорить. Так было всегда, со всеми, включая собственную дочь.

Но он остановил себя. Посмотрел на Алису – на то, как она сидит, сжавшись, как она теребит этот нелепый амулет, как прячет глаза и понял, что не хочет, чтобы было как раньше.

— Лисёнок, — тихо сказал он. — Что у тебя случилось?

Алиса вздрогнула. Рука, державшая амулет, замерла. Она подняла глаза на отца и несколько секунд смотрела на него так, словно видела впервые.

Лисёнок. Так её не называли уже десяток лет. С тех самых пор, как умерла мама. После её смерти отец замкнулся, превратился в человека из стали и льда, и ласковые прозвища исчезли вместе с теплом, которое когда-то было в этом доме.

Отец смотрел на неё с непривычной заботой и Алиса вдруг поняла, что он – самый близкий человек, который у неё есть. И что ему не всё равно. Что ему действительно, по-настоящему не всё равно.

— Пап, — робко сказала она, — а как ты понял, что мама... ну... та самая?

Распутин поперхнулся чаем. Он поставил чашку на блюдце чуть громче, чем следовало, и несколько секунд молча смотрел на дочь. Мало того что он не привык к подобной откровенности, так ещё и все в его окружении прекрасно знали, что тема погибшей жены являлась строгим табу для всех. Для всех, кроме Алисы.

— Что тебя тревожит? — вместо ответа спросил он.

Алиса опустила глаза и снова взялась за амулет. Она молчала, мялась, кусала губу, и каждая секунда этого молчания говорила Распутину больше, чем любые слова. Он видел свою дочь насквозь, всегда видел и то, что он видел сейчас, ему совсем не нравилось.

Его лицо помрачнело:

— Это из-за Уварова?

Алиса вздрогнула так, словно её ударили. Рука сжала амулет, и Распутин понял, что попал в точку.

Он тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула. Всё было ясно. Его дочь влюбилась в Уварова. Опять. Несмотря на стёртую память, несмотря на то, что она не помнила ни их отношений, ни предложения, ни парижской улочки с пятнадцатиметровой Эйфелевой башней. Её чувства оказались сильнее родового дара, а это значило только одно – дело серьёзнее, чем он думал.

— Пап, ты что-то знаешь? — Алиса приподнялась со стула и в её голосе не осталось ни робости, ни растерянности. В её глазах разгорался тот самый огонь, который Распутин знал слишком хорошо. Огонь, после которого обычно горело всё вокруг.

— Сядь! — резко сказал он, и в его голосе лязгнула сталь, мгновенно напомнившая, кто является главой этого рода.

Алиса села. Но не потому что испугалась, а потому что увидела в глазах отца то, чего не видела уже очень давно. Он не злился – он решался.

— Мне нужно тебе многое рассказать, — мягче добавил Распутин и отодвинул тарелку с нетронутым тостом. — И боюсь, тебе это не понравится.

***

Зимний дворец. Тронный зал

Двери зала открылись и юноша вошёл внутрь.

Император стоял у окна, спиной к двери, и смотрел на ночной Петербург. Он не обернулся, когда Даниил Уваров переступил порог, и не обернулся, когда за ним закрылись тяжёлые створки дверей. В зале было тихо – только часы на каминной полке отсчитывали секунды.

Гость остановился в нескольких шагах от Императора и ждал. Он стоял прямо, уверенно, а на его лице была слегка заметная улыбка.

Император наконец повернулся. Несколько секунд он молча смотрел на своего гостя, и в его взгляде не было ни гнева, ни удивления, ни любопытства. Только холодная, абсолютная уверенность человека, который уже принял решение.

— Я впустил тебя в свой дом, — тихо произнёс Александр Пятый. — А ты предал меня. Ты никогда не был мне верен и всегда вёл свою игру. Я знаю, что ты работаешь с англичанами.

— Что? — только и успел произнести гость.

Рука Императора резко поднялась. В ней был пистолет. Не медля ни секунды, он нажал на курок.

В грохоте выстрела было почти не слышно, как на пол упало тело. Император опустил руку и подошёл ближе. Юноша в чёрном костюме лежал на спине, раскинув руки, и его серые глаза неподвижно смотрели в потолок. На паркете медленно растекалась тёмная лужа крови.

Император долго стоял над ним, глядя на это лицо – молодое, застывшее, с выражением искреннего непонимания, которое так и не успело смениться страхом.

— Что же, Даниил, похоже, что ты был прав, — тихо сказал Александр Пятый.

Он убрал пистолет и вернулся к окну. За стеклом лежал Петербург, мокрый от дождя и равнодушный ко всему, что происходило за стенами дворца.

Глава 24

Зимний дворец. Двумя днями ранее

Меньшиков вошёл в кабинет Императора без доклада. Это само по себе было неслыханно – светлейший князь, при всей его близости к трону, всегда соблюдал протокол и никогда не появлялся без приглашения. Но сегодня он вошёл так, словно за ним гнались.

Александр Пятый стоял у