с криком ко мне бросился молодой разодетый хунхуз с палашом. По всему видать, намеревался заработать славу промеж своих, покончив со мной. По виду прям местный мажор какой-то.

Он сделал непозволительно широкий замах, а я шагнул навстречу, сокращая дистанцию. Выставил тесак под углом и принял палаш на скос клинка. Сталь со свистом соскользнула вбок. Хунхуз вложил в удар всю силу и массу, поэтому, не встретив сопротивления, по инерции провалился вперед, прямо на меня. Тут же коротким движением, просто переведя руку с тесаком обратно, я распорол смельчаку горло. Китаец выронил палаш и рухнул мне под ноги.

Толпа хунхузов, уже окружившая меня, на секунду оцепенела. Мне хватило этого мгновения.

Я метнулся к сходням, где должен был лежать винчестер. Руки вспомнили геометрию и баланс. Я вскинул ствол и, даже не целясь, начал палить от бедра по рванувшим ко мне хунхузам.

Быстро работая скобой Генри, высадил шесть патронов и точно успел приземлить двух с мечами-дао. А может, еще парочку, в этой свалке было не до точного счета. Поймал на мушку еще одного, но боек сухо щелкнул по пустой каморе. Магазин винчестера опустел.

И тут на берегу раздался нечеловеческий яростный вопль.

На краю стоял здоровенный хунхуз, раскручивая над головой что-то навроде кистеня, точно разглядел сыромятный ремень с гирькой на конце.

Тело сработало мгновенно. Я вскинул пустой винчестер, пытаясь заблокировать удар. Но не рассчитал и ремень обмотался вокруг ствола, а чугунный шар впечатался мне в левый бок.

Вспышка сильной боли, мои колени начали подгибаться, и что-то тяжелое прилетело в висок. Я резко выдохнул, возможно даже вскрикнул, после чего провалился в кромешную темноту.

Сознание возвращалось урывками. Сразу ощутил тошнотворную качку и боль, от которой башка раскалывалась нещадно.

Сейчас меня, кажется, везли в какой-то скрипучей арбе. Руки и ноги были туго стянуты сыромятными ремнями, врезающимися в кожу на каждой колдобине.

На дне тесной повозки, прямо в ногах у угрюмого хунхуза, лежал связанный Илька. Лицо полукровки представляло собой сплошной кровоподтек. И без того раскосые глаза теперь заплыли полностью. Одежда изодрана в клочья, но грудь еще вздымалась. Организм метиса боролся за жизнь, крепкий он чертяка.

У меня самого явно был сотряс. Именно такой диагноз подсказала память Добрецова.

Жесткие удары колес о корни и кочки отдавались в памяти скачущим по горному серпантину БТРом. Я подспудно ждал, что сейчас надо мной склонится санинструктор, вколет промедол и бросит: «Терпи, командир».

Но вместо кевларового шлема видел грязное обветренное лицо хунхуза с выбритым лбом.

— Когда привезем его на стоянку к лаода. Отец Шэна сдерет с него кожу живьем, — донеслось гортанное бормотание конвоира.

— Чжан Фэн, он может! — Ответили ему, после чего раздался мерзкий тихий смех.

«Нихуа хуа! Северный диалект китайского. Я по определению знать его не мог, значит это опять память Андрюхи Добрецова подсказывает мне. Как же она работает? Сколько можно этих долбаных загадок?»

Но в этот раз что-то изменилось, и мне приоткрылись подробности жизни Андрея из будущего, не знаю на сколько, но и эти фрагменты сейчас для меня пролились как бальзам на душу.

Сознательный путь Добрецова начинался в МГИМО, на факультете международных отношений. Все шло к тому, что он станет одним из лощеных дипломатов, но на военной кафедре к нему присмотрелись хмурые люди из «Аквариума». Вместо дипломатических раутов Добрецов отправился в военную разведку, а позже в бизнес совсем другого толка. К сорока четырем годам стал совладельцем ЧВК.

Его контора работала там, где официально государство присутствовать не могло. Интересно, что наше государство тогда в будущем уже было вовсе не империей, а федерацией.

Воевала его ЧВК в основном на Ближнем Востоке и в Африке. Там, в Эфиопии, и оборвалась его жизнь. А я тогда в Сагалло, наверное, должен был погибнуть под французскими снарядами.

Выходит, волею Господа Бога его сознание, память и не пойми что еще занесло в мое бессознательное тело.

Хотя нет. Сначала я, потерявший сознание, на короткий миг очутился там, в будущем, на пыльной африканской дороге, в машине конвоя. Тогда ЧВК Андрея сопровождала беженцев.

Эти рваные мысли, где память Добрецова переплеталась с моими выводами, окончательно выбили меня из сил. Сознание начало гаснуть, и где-то на самом краешке я услышал знакомый голос:

«Спи, малой. Всему свое время. Мы с тобой во всем разберемся».

В следующий раз я очнулся, когда меня за ноги стянули с телеги. Я грохнулся на землю, приложившись головой.

С трудом приоткрыл глаза и увидел, как рядом упал связанный Илька. Он так и не приходил в сознание.

Чуть в стороне на какой-то ткани лежал тот самый юнец, которого я прирезал на борту катера.

К нему бросился здоровяк с бритым лбом. Он рухнул на колени, и пространство вокруг огласил крик ужаса, боли и отчаяния. Похоже, это был кто-то из его родственников.

А чуть поодаль, на расстеленных тигровых шкурах под навесом, восседал важный хунхуз. Может, тот самый лаода, про которого говорили бандиты.

Сухощавый жилистый старик в дорогой шелковой одежде наблюдал за всем с равнодушным интересом, прищурив холодные глаза. Невозмутимо курил длинную трубку. Похоже, смерть юноши его ничуть не трогала.

Ко мне подошел местный толмач и ощерился мерзкой улыбкой.

— Твоя убил Шэна, сына Чжан Фэна, — ломано произнес он и пнул меня носком сапога по ребрам. — Твоя смерть будет долгая. Твоя получит линчи. Будешь мучайся очень долга.

Добрецов подсказал, что за зверь такой это линчи. Дело худо. От живого человека медленно отрезают куски плоти. По-простому, смерть от тысячи порезов.

Для разогрева хунхузы сначала выволокли чудом выжившего матроса Мишку Лосева с нашего катера. Насколько я понял, здоровяк Чжан Фэн решил сбросить на нем первую ярость. Глядя мне в глаза и скалясь, он резал парня кривым ножом.

Потом подхватили меня подмышки, содрали остатки одежды и намертво притянули кожаными ремнями к столбу, вкопанному в землю.

Чжан Фэн подошел первым. В его налитых кровью глазах были ненависть и предвкушение. Он приставил нож к моей груди и стал медленно делать надрез.

Потом прихватил пальцами кусок плоти и, глядя мне в глаза, потянул вниз.

Адская боль, от которой я снова начал проваливаться, в очередной раз что-то поменяла.

«Вдох — три секунды, выдох — пять. Дыши, Андрюха».

Добрецов пытался подключить все известные ему приемы сопротивления боли.

Я стиснул челюсти, втянул воздух, но не издал ни звука. Не моргая, уставился в глаза палачу.

Китаец ждал от мальчишки страха, мольбы о пощаде, может, еще чего. Не получив ожидаемого, злобно